Огни ночного Парижа

Текст: 
Надежда Меркушева

 

В марте 2004 года я гостила в предместье Парижа у своих друзей Жаклин и Бернара. Вечерами мы втроем сидели у камина и вели неторопливую беседу, а днем я была наедине со своим Парижем.

К красному ветряку Мулен Руж на бульваре Клиши, одной из излюбленных натур импрессионистов, я спустилась по крутому спуску с вершины Монмартр. Сто лет назад на этой мельнице мололи муку, потом ее переоборудовали в шикарное увеселительное заведение, на сцене которого родился знаменитый французский канкан. Страшно подумать, сколько красоты и безобразия видело это необычайное для здешних мест сооружение с красными мельничными крыльями. Сегодня попасть туда не проблема. Но одной идти не хотелось.

Вернувшись вечером в приютивший меня дом, я рассказала о своих прогулках по Большим Бульварам, не забыв упомянуть о Мулен Руж и своем желании побывать там. При этом я добавила, что сидеть там всю ночь мне не улыбается, но очень хочется увидеть работы Тулуз-Лотрека, взглянуть на настоящий канкан. Жаклин улыбнулась, весело подмигнула мне и пошла к телефону. Она с кем-то переговорила, потом спросила: в чем я собираюсь туда идти. Есть у меня одна слабость - маленькие черные платья, и в любую поездку я обязательно беру одно из них. Если на плечи набросить тонкий красный шарф, то маленькое французское платье превращается в вечерний наряд. К нему туфли под цвет шарфа на тонких, высоких каблуках.

Старенькая француженка рассказала мне, что у нее есть приятельница, которая много лет танцевала в Мулен Руж, она-то и сделает нам приглашения.

С самых первых шагов в заведении меня ошеломил интерьер. Я любовалась бесчисленными картинами и рисунками Анри де Тулуз-Лотрека с изображенными на них сценами из спектаклей и из жизни этого заведения. А сколько изумительных предметов искусства, помимо картин! Небывалая роскошь в залах, холлах, кулуарах — везде. Меня не покидало ощущение, что я нахожусь в музее, а не в фешенебельном ночном клубе. Когда-то сюда захаживали Ренуар, Шагал, Пикассо, об этом свидетельствуют их картины с личными вензелями. До прихода публики я успела потерять голову, меня окутал флер таинственности, загадочности и какой-то светлой грусти.

Между тем подтягивалась публика.

Обычно за ночь дают два-три спектакля, и завсегдатаи заведения предпочитают последний. В основном здесь собрались туристы, одетые далеко не в смокинги и не в стильные, вечерние платья. Кто-то пришел даже в свитере и джинсах. Словом, никакого карнавала жизни, увековеченного смешным коротышкой Лотреком! Была ли я разочарована? Если только чуть-чуть. Потому что увидела главное, ради чего пришла. Роскошные красавицы в не менее роскошных костюмах два часа неустанно прыгали перед глазами слегка подогретой шампанским и коктейлями публики. Я почувствовала атмосферу праздника, общее приподнятое настроение, легкий приятный хмель от выпитого, и мне этого было вполне достаточно.

Мы с мадам Жаклин вышли оттуда сразу после окончания спектакля, навстречу нам поднимались новые посетители, а вслед доносились взрывы смеха и веселья с каким-то оттенком бесшабашности. Мельница продолжала крутиться, как делала это много-много лет подряд.

Наш автомобиль мчался по ночным, залитым светом Елисейским полям, и я думала о том, как меняются времена и люди. Когда-то я читала о том, как в прокуренных залах Мулен Ружа теряли целые состояния и даже жизни отчаявшиеся игроки, а красотки-танцовщицы из кордебалета в шикарных лимузинах разъезжались по чужим апартаментам. Ничего этого я, конечно, не видела, да и не могла увидеть. В моей памяти осталось лишь безудержное веселье, шампанское рекой и молоденькие танцовщицы, легендарные юбки которых взлетали немыслимыми волнами над шляпками, перьями, локонами, обнажая длинные стройные ножки в диковинных подвязках.

Феерия огней ночного Парижа будила мое воображение, а фантазии так и норовили воплотиться в реальность. Меня настолько увлекла игра света вращающегося прожектора на вершине Эйфелевой башни, подсвеченной желтым, что я не сразу расслышала предложение мадам Жаклин заглянуть в маленький ресторанчик, чтобы поздороваться с его хозяином, другом мадам.

Автомобиль остановился у входа в сквер, в глубине которого виднелся слабо освещенный белый дом в окружении колонн и каких-то статуй. Мы прошли по яркой от света старинных фонарей аллее к парадному входу и поднялись по очень узкой лестнице в зал, изысканно украшенный шелковыми обоями с великолепными росписями. К нам не подошел, а подкатился на маленьких толстеньких ножках кругленький, как колобок, хозяин ресторанчика. Сначала он мне показался очень важным, преисполненным чувством собственного величия. Но, когда он поприветствовал нас, как старых знакомых, расцеловал мадам Жаклин, наговорил нам кучу любезностей, я изменила свое мнение.

Месье Жак Поль очень мне понравился. Поэтому я даже не сопротивлялась, когда он, обняв меня и старушку, проводил к столику возле крошечного пятачка, в центре которого стоял старинный рояль. Мадам наклонилась ко мне и, попросив не скучать, скрылась за бархатной портьерой, отделяющей зал от служебных помещений.

В зале была такая приятная атмосфера, что я полностью расслабилась, откинулась на спинку диванчика и прикрыла глаза. Сквозь полуприкрытые ресницы я видела, как гарсон расставил приборы, налил вино в бокалы, разрезал фрукты и исчез. На нашем столике, как, впрочем, и на остальных, горели свечи. Их пылающие огоньки пристыжено прятались во тьме зала, искрились в бокалах, наполненных светло-янтарной жидкостью, и я представляла перед собой огни ночного Парижа, точно так же отражающиеся в водах ночной Сены.

Я уже вовсю предалась мечтаниям, как что-то вдруг меня отвлекло. Быстро открыв глаза, я увидела девушку, идущую к роялю. Та шла по залу, даря посетителям сладкие улыбки, а ее большие глаза странно поблескивали. Мадемуазель была одета в оранжевое мини-платье, а на голове у нее было нечто невообразимое оранжево-синего цвета. Приглядевшись, я поняла, что это просто волосы. Разговоры смолкли, и в зале наступила тишина.

Девушка села к роялю, взяла первые аккорды и запела. У нее был глубокий, сильный голос, и, пока она пела, я не сводила с нее глаз. Что это была за песня! Прямая, бесстыдная и невинная одновременно. Я чувствовала растущее напряжение публики. Откуда-то из глубины зала вышел немолодой человек с белой розой в руках и медленно стал приближаться к певице. Он положил розу на рояль и, не отрывая взгляда от лица девушки, стал смотреть в ее глаза. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Эти двое смотрели друг на друга, не моргая, а песня звучала всё громче, всё сильнее, всё неодолимее. Я оглянулась на зал. В глазах немолодых француженок блестели слезы, а мужчины, словно замерли, неотрывно глядя на странную пару в центре.

Казалось, певица ничего не желала знать, кроме своей песни, в словах которой, возможно, была вся ее жизнь и будущая смерть. Когда стихли последние аккорды, никто даже не шелохнулся. Девушка встала и, поклонившись, вышла из зала. Ее место занял тот самый мужчина, что стоял рядом с ней, пока она исполняла песню. Он заиграл какую-то грустную мелодию.

Меня интересовала девушка, и я забросала вопросами о ней подошедшую Жаклин. Так я узнала о Моник - студентке консерватории. Ей платят огромные деньги всего за один выход в неделю в этом ресторане. Очень одаренная девушка, но она не совсем здорова. Я вздрогнула, вспомнив лихорадочный блеск в ее глазах, отстраненный взгляд и неподвижное, словно маска, безжизненное лицо.

Моя спутница затянулась сигаретой и надолго умолкла. Музыкант продолжал играть попурри на французские мелодии, в зале возобновилось движение, и послышались приглушенные голоса. От всех пережитых волнений и обуревавших меня эмоций мне безумно захотелось домой. Несмотря на всё свое очарование, Париж не был моим домом. Нет. Лишь объятием. Желанным, нежным, светлым, полным жизни объятием, которое, как и прочие, длится лишь мгновение.

22
0
Ваша оценка: Нет