Детство

Текст: 
Надежда Меркушева

 

Память иногда умудряется проделывать такое, что я невольно начинаю верить в возможность обратного отсчета времени. Иначе никак не объяснить то, что в голове возникают образы и события, которые за давностью лет должны бесследно исчезнуть

Я пасую перед ними, поскольку не в силах остановить льющийся поток воспоминаний. Обычно успокаиваю себя тем, что, возможно, память со всей ее болью и чудесами, потерями и сбывшимися мечтами — это самое ценное, что останется у меня в итоге.
Иногда радуюсь воспоминаниям.
Иногда их приходится отгонять — когда они не очень веселые и мешают настроиться на светлые мысли.
Есть третий вариант, когда я сознательно пытаюсь восстановить какой-то период из прошлого. Например, сейчас хочу вспомнить раннее детство и ловлю себя на том, что помню его довольно хорошо, хотя речь идет о шестидесятых годах минувшего столетия.

Детский сад

Вспоминаю горькие слезы, которые капают в ненавистную холодную кашу, не съев которую, не могу встать из-за стола. Вспоминаю и то, как лежу на правом боку, боясь пошевелиться, честно пытаюсь заснуть, и — никак. Глаза предательски открываются, а лежать с открытыми — это еще хуже, чем шевелиться. Если увидит воспитательница, меня заставят стоять посреди спальни. Так наказывают тех, кто не спит во время сонного часа, который, кажется, длится целую вечность.
Наш детский сад ничем не отличался от других дошкольных учреждений того периода. Двухэтажный деревянный дом, выкрашенный зеленой краской. Территория обнесена зеленым забором. Маленький двор перед входом. Сам двор разделен на участки зелеными изгородями. В дальнем углу каждого участка стоит деревянная беседка.
На каждом участке во время прогулок постоянно что-то происходило. Мы то играли там в жмурки или в ручеек, то ехали в фанерном вагончике или прятались в «избушке на курьих ножках», то носились друг за другом по кругу или устраивали «кучу-малу» на горке… Много чего могли устроить несмышленые дошколята своим детским коллективом. А уж если набрасывались все вместе на одного, то рев «жертвы» был слышен далеко за пределами детсадовской территории, а дети, хорошие, не злые ребятишки, строили рожицы и весело кричали: «Рева-корова, дай молока»! Это хорошо, если забудут о позорных слезах, а то ведь могут обозвать «Плаксой» и закрепить это прозвище надолго.
Помню и очень обидные прозвища. Одну девочку из нашей группы, Валечку П., дразнили «зеленой соплей». Как-то раз простуженная Валечка испачкала рукав белого халата Нины Ивановны, и воспитательница не только наказала девочку, отшвырнув ее в угол, но и назвала ее этой самой «соплей». Видела бы эта Нина Ивановна Валечку, когда та стала взрослой! Писаная красавица! Мне кажется, что сама Валечка уже забыла свое обидное прозвище, поскольку никогда ни на кого не обижалась.
А что касается самого прозвища, то тогда сопливыми были все детишки. Стоило только одному из нас простудиться, как тут же остальные подхватывали заразу. Наши мамы не могли брать бюллетени по уходу за ребенком, тогда с этим было очень строго, поэтому каждое утро группа в полном составе собиралась к завтраку. После него проводились занятия, потом нас выводили на прогулку, кормили обедом, укладывали спать, снова кормили и выводили на прогулку.
Мы могли гулять только на своем участке, но стоило только кому-то сделать шаг за его пределы, как тут же раздавался крик воспитательницы:
— Немедленно вернись! Кому сказала?!
Хорошо, если не накажут. А наказывали нас часто. В группе было две воспитательницы: Лидия Дмитриевна и Нина Ивановна. Первая была молодой, красивой и влюбленной в баяниста Володю, который проводил с нами музыкальные занятия. Об этом знали все девочки нашей группы. Когда молодые люди переглядывались, мы довольно улыбались. Мы учились радоваться чужому счастью, а окружающий нас мир получал доказательство того, что любовь покоряет не только взрослые сердца, но и детские тоже, даже если эта любовь не имеет к ним отношения.
Мы обожали Лидию Дмитриевну и боялись Нины Ивановны. Была она неопределенного возраста, невыразительной внешности, ни в кого не влюбленная, очень нервная и грубая. Сейчас кажется странным, что наказывали нас одинаково обе воспитательницы, а боялись и не любили мы только одну. Красивым людям жить легче, их все любят, даже если они этого не заслуживают. Но к нашей Лидии Дмитриевне эта истина не имела никакого отношения. Она нас любила, и мы это чувствовали.
— Девочки, спрятали животики, расправили плечики и улыбнулись! Приготовились! Музыка! К мальчикам это тоже относится! Все слушаем музыку! И… ножку! Тянем ножку!
Так у нас проходили музыкальные занятия. Учились петь, танцевать и улыбаться, даже если хотелось плакать.
Были, есть и, наверное, будут в детсадах определенные правила, такие, как ходить парами, взявшись за руки, или сидеть на стульчиках, положив руки на коленки. Понятно, что первое правило нужно соблюдать в целях безопасности на улице. Но так ли оно необходимо в помещении или на участке, огороженном забором? То же самое и со вторым правилом. Оставаться несколько минут в таком положении, да еще в абсолютной тишине, может разве что только человек, ожидающий судьбоносного решения. Например, жених, чья судьба находится в руках родителей невесты: ну, не король он, не король! Невеста — тоже не принцесса, но ведь могут и не отдать! Зато сам жених — человек свободный. Он может запросто встать и начать ходить взад-вперед как маятник.
А нам не то, что встать, шевельнуться нельзя было. Зато мы могли хихикать. Стоило только одному издать робкое «хи-хи», как к несмелой смешинке присоединялась вторая, третья, четвертая… Робкие «хихоньки» да «хаханьки» летали по залу, набирали силу или, наоборот, слабели, но не останавливались…
 — Немедленно прекратить! Я кому сказала? Немедленно! В угол, я сказала, в угол! И ты тоже! Ты что, не слышишь меня?
Иногда воспитательница наказывала всех. Это когда она не могла выяснить, кто первый начал хихикать. Мы вставали со стульчиков и неподвижно стояли, пока не получали разрешения сесть. Если мы садились с шумом, то опять вставали, потом несколько минут стояли, опять садились. Похоже на колонию малолетних преступников? Более чем. Только ведь мы ими не были. И наказывать нас было не за что, разве только за то, что все мы были просто маленькими детьми.
Я вспоминаю детей из своей группы и точно знаю, что никто из нас не делал ничего плохого. Тем не менее, я помню свой страх, когда на наших глазах Вову М. трясли за ноги над кроватью, а Наташу Л. швырнули в угол так, что у нее на лбу вскочила большая синяя шишка. Какой кошмар переживала я сама, когда меня насильно кормили, больно разжимая рот и впихивая туда склизкую холодную кашу.
Изучая педагогику, я искала ответ на вопрос, почему ребенка нужно непременно заставить сделать то, что он сделать не в силах? И знаете, не нашла! Ни один из великих педагогов — ни Песталоцци, ни Ушинский, ни Спок — никто не уделил внимания этому вопросу. Вероятно, не было причины для самой постановки такого вопроса. Все-таки не простыми воспитателями были вышеперечисленные товарищи, а великими!
Интересно, что бы сказал любой из них, окажись свидетелем подобной сцены? Маленькую зареванную девочку — меня — держит за руки нянечка, а большая грозная тетя — воспитательница разжимает детский ротик и вталкивает в него ложку с кашей. Девочка захлебывается слезами и сквозь всхлипы пробиваются едва слышные слова:
— Я не могу ее есть, ну пожалуйста, можно мне не есть?
— Нет, ты съешь.
— Я не могу… Ну, пожалуйста…
— Дома будешь капризничать! А здесь будешь есть то, что дают! Кашу — значит кашу! Уговаривать еще надо! Принцесса какая! Все едят, а она не будет! Будешь!
Меня охватывало такое отчаяние, что я уже не сопротивлялась. Ложка вползала в мой рот, и голос «моей мучительницы» становился ласковей:
— Кашу есть надо! И запомни, ты не выйдешь из-за стола, пока не съешь все!
Вот и вынесла я с той самой ненавистной мне каши такое же ненавистное мне слово «надо», от которого никуда не денешься, потому что не выпустят из-за стола, а встанешь — накажут!
Хорошо помню и свой страх, когда утром, завидев белый халат Нины Ивановны, я готова была отдать все, чтобы не переступать порог детсада. Но сказать об этом кому-то другому, даже маме, было невозможно. Нас так воспитывали, и большинство было уверено в том, что взрослые всегда поступают правильно, тем более родители и воспитатели1. Вот почему мы терпели и никогда никому не жаловались. Наших воспитательниц обязывали заставлять детей съедать все до крошки, засыпать после обеда, не шуметь, быть послушными и т. д. Самый простой способ заставить все это сделать несмышленого ребенка — наказание и угроза. Нам просто не повезло, что одна из наших воспитательниц не понимала нас, не любила и, возможно, испытывала сладость своей власти, которая позволяла ей наказывать пусть маленьких, но людей.

 

 

Другой мир

За забором детского сада я чувствовала себя по-другому, потому что видела другой мир и другую жизнь, в которой если тебя и наказывают, то не так обидно, а главное, совсем не страшно. Это был мир, в котором было все, что я любила и чем дорожила.
В воскресенье, когда родители не работали, нам с братом можно было вставать поздно. Помню, как я просыпалась, ощущая на лице теплые лучи солнца, но продолжала лежать с закрытыми глазами. Я нежилась в постели, слушала, как чирикают воробьи, хрюкают поросята, а в это время на стенке плясали солнечные лучики! Даже сейчас для полного счастья ранним утром мне достаточно немного солнца сквозь неплотно задвинутые шторы и осознание того, что за окном поют птицы. Все это оттуда, из детства.
Кстати, насчет поросят. Откуда они взялись во дворе четырехэтажного дома с вышкой а-ля «Сталинская эпоха»? Представьте, что во дворе заводской столовой, находившейся рядом с нашим домом, был свинарник! Он был окружен высоким забором, но с балкона четвертого этажа можно было увидеть грязных поросят и жирных свиней, огромную лужу и маленькую лошадку, запряженную в телегу. Я уже училась в школе, когда свинарник убрали, а на том месте разбили сквер. И стало так красиво! Когда весной распускалась сирень, я любила стоять на балконе, смотреть вниз на накипь бело-сиреневых «букетов» и вдыхать тонкий, будоражащий душу аромат.

 

Раечка

Если бы я задалась целью вспомнить девочек, с которыми я играла в куклы, то имена бы вспомнила все, а фамилии… Хотя, вы знаете, а ведь и фамилии помню: Люба Забалуева, Света Огнева, Нина Кулиберда... Я играла с девочками в детском саду, потом уходила домой и тут же забывала о них, потому что со мной тогда «дружила» моя двоюродная сестра Раечка.
Когда я ее вспоминаю, то перед моими глазами встают обезьяньи рожицы, которые любила корчить моя хорошенькая кузина, угловатые коленки, косички баранками и атласные банты, которые всегда развязывались некстати. Смешная смуглая девочка, ни на одной детской фотографии не вышла по-человечески — то солнце светило ей прямо в глаза, то ногу кто-то отдавил... В детском саду ее проделки вызывали улыбки присутствующих, но там она еще была ангелом. А что она дома вытворяла! Моя сестренка была до того шкодливой, что находиться с ней в пределах досягаемости означало жить в самом кратере вулкана, который в любой момент может начать извержение.

 

Прогулки

Жили мы в рабочем поселке имени Горького, на восточной окраине Хабаровска. Взрослые работали на военном заводе, территорию которого окружал высокий каменный забор. Все дворы и административные здания в нашем поселке, а также парки, скверы, баня, ЖКО, почта, даже магазины были обнесены высокими деревянными заборами или низкими штакетниками. Сейчас думаю, зачем это было нужно? Ладно, завод. Секретное предприятие, а зачем было огораживать да еще красить ограды на других территориях в ядовито-зеленый цвет? Вот бы импрессионистов туда запустить, сколько бы новых шедевров подарили они миру!
Наш дом стоял рядом с площадью, в центре которой возвышался памятник «буревестнику революции» Максиму Горькому. А Раечка с родителями и младшей сестрой Олей жила в двухэтажном деревянном доме в самом конце улицы Энтузиастов. Выйдя из дому, я мчалась к своей подружке, которая с нетерпением ожидала меня на крылечке своего дома и встречала одними и теми же словами:
— Раньше, конечно, нельзя было!
Помахав рукой маме, которая выглядывала из окна, Раечка тут же пускалась наутек за дом. Я мчалась следом. Обычно все проходило по одному сценарию. Мы останавливались под старым тополем, и я выворачивала карманы. Чего только я не приносила своей сестренке! Ириску «Золотой ключик», красную кислую ранетку, мятный «телефончик» или сладкое желтое яблочко, горсточку семечек или печенюшку «Привет». Раечка, как и я, выворачивала свои кармашки, мы обменивались лакомствами и уходили «на волю» — туда, куда ходить строго воспрещалось. Перебегали дорогу, затем узкоколейку и попадали в царство огородов и дряхлых сараюшек, в которых блеяли козочки и хрюкали поросята. Это были личные подворья жителей улиц Гвардейской и Молодежной.
Вокруг них — пустырь и огромные мусорные свалки. До сих пор помню цветы и травы, прораставшие на поселковых пустырях, среди камней и мусора. Подорожник, белый клевер, который мы называли «кашкой», ромашки, полынь и желтые цветочки — куриная слепота. Почему куриная слепота? Мы знали о том, что если сок желтеньких цветов попадет в глаза, ты ослепнешь! Откуда это пошло, не помню, но мы в это верили. В канавах росла лебеда, лопухи, крапива. Сейчас, оказывается, для меня это было такой же природой, такой же значительной, как настоящие леса и луга, сады и реки, моря и горы, которые я видела уже в своей взрослой жизни.
Крутая тропинка змейкой вилась между жалкими сараями с поваленными заборами и спускалась к неглубокой мутной речке, по берегам которой в колючем бурьяне росли кусты черного паслена. В той речке давным-давно никто не купался, но детвора с ближайших домов ползала по речным склонам, чтобы полакомиться спелыми черными ягодами. Мы называли ее «бздникой». Теперь-то я точно знаю, откуда пошло это название, а тогда все недоумевала и спрашивала у Раечки:
— Как ты можешь ее есть? Она так противно называется, да и на вкус такая же. Только на вид приятная. Но есть… Нет, не могу!
В ответ сестренка лукаво улыбалась, грязной ладошкой запихивала в рот очередную гроздь водянисто-сладковатых ягод и шепелявила:
— Не хочешь — не ешь. Мне больше достанется!
Более полувека прошло с той поры. Нет уже мутной речки. На этом самом месте — красивая станция автозаправки.

 

 

Телевизор

Нам лет по пять было, когда тетя Таня, Раечкина мама, выиграла в лотерею телевизор. Ни у кого из родственников и знакомых его не было. Мы тогда их только на картинках видели. И вдруг из самой Москвы привозят тете Тане огромный ящик с маленьким экраном, величиной с тетрадный листок. Самое трудное было установить его в небольшой комнате, в которой не было и пятачка свободного места — в коммунальной квартире проживало три семьи.
Я помню кровати вдоль стен — большую и две маленькие. Помню платяной шкаф на всю стену напротив окна, круглый стол посредине комнаты, ведро с фикусом, тумбочку с красивой статуэткой2 и этажерку с книгами у окна. Вот и вся обстановка. Еще были предметы, создающие красоту и уют: тюлевые занавески, цветные покрывала и горки подушек на кроватях, бархатная скатерть на столе, доходящая до пола, и вышитые гладью салфеточки…

 

 

Хрущевки

В то время на центральных улицах рабочего поселка стояли деревянные двухэтажные дома и несколько трехэтажных кирпичных. Большинство квартир в домах были коммунальными. Во дворах — самодельные столы, за которыми играли в домино, бельевые веревки, натянутые между молодыми березками, и снующие туда — сюда ребятишки. Столько детишек, как в шестидесятые, в нашем поселке никогда не было!3 Сейчас я думаю о том, сколько человеческих жизней прошло в тех домах в тесноте и обиде, пока не начал Никита Сергеевич строить свои «хрущобы». Лет за двадцать рассосались коммунальные квартиры, разъехались дети, а их родители остались в старых квартирах, но уже без «подселения». Дома, построенные в сороковых и пятидесятых, стоят на месте, многие из них — в аварийном состоянии4. Слепые окошки, покатый пол и порожки, сравнявшиеся с землей…
Когда я впервые пришла в хрущевскую квартиру, то не могла понять, почему в ней такие низкие потолки. Помню, как я задала вопрос о потолке Раечке, и та сказала:
— Ну что из того, что потолок низкий? Зато удобно вытирать пыль с потолка и мыть люстру к праздникам.
— Так солнца мало! И воздуха тоже!
— А улица на что? Мы же не всегда в квартире сидеть будем! Выйдем на улицу и солнце увидим, и воздуха у нас много будет.
— Но в вашей старой комнате был такой высокий потолок!
— Какая хитренькая! Сами в отдельной квартире живете, а мы так и должны с соседями жить! Все вчетвером в одной комнате?
— Ты что, Раечка, я только про потолок сказала… А так, я очень рада. Теперь никто, кроме нас, к вам ходить не будет!
Как-то мы с мамой заходили в квартиру в центре Хабаровска, на улице Карла Маркса, так в ней ванна, унитаз и газовая печка были выстроены в один ряд без всяких перегородок. Это я хорошо запомнила, поэтому тот факт, что в новой Раечкиной квартире кухня, хотя и крошечная, была отделена от совмещенного санузла стенкой с окошечком, меня так потряс, что я с восторгом об этом всем рассказывала:
— У Раечки теперь новая квартира! И кухня отдельная, и две комнаты, и туалет с ванной! Все-все отдельное, если не верите, можете сами прийти к ней и посмотреть.
Оглядываясь в прошлое, я вижу счастливые лица людей и понимаю, какие чувства испытывали те, очутившись в крошечных квартирках после коммуналок. Они были счастливы и благодарны всему миру за то, что их квартирки были изолированными. А это значит, что никто к ним в кастрюлю больше не заглянет, под дверью не подслушает, без стука не войдет… Наконец-то у них своя отдельная квартира! Это ли не счастье! Это даже мы, дети, понимали…

 

 

Вятка

Нам с Раечкой повезло. А кто-то из ребятишек нашей детсадовской группы жил в бараках, длинных одноэтажных деревянных строениях, разделенных на две половины с отдельными входами. Помню темный длинный коридор, а в нем много дверей. Комнатки крошечные. В них едва умещались одна или две кровати, стол, шкаф и печка. Эти самые печки нужно было топить дровами, а воду носить ведрами из колонок. Около бараков стояли общие дощатые туалеты, рядом с ними — помойки с крысами и стаи голодных бездомных собак. Зимой дорожки к баракам покрывались ледяной коркой, а весной и осенью они и вовсе исчезали под огромными лужами. В одном из таких бараков жил мой дядя Володя с женой и двумя детьми — Ирочкой и Сережей. Как они там все умещались? Сейчас даже сообразить не могу.
Из центра поселка к баракам вели дощатые тротуары. Они были проложены по всему поселку. Асфальтированы были только площадь Горького, территория перед заводоуправлением, а также центральные улицы Энтузиастов, Жуковского, Молодежная, Серова и Ломоносова.
Район бараков называли Вяткой по имени города, откуда в 39-ом на строительство завода приехали первые переселенцы. Их руками и были построены бараки. Стране нужны были военные заводы на Дальнем Востоке, и она их получила. Не все ехали сюда по доброй воле и призванию, по путевкам партии и комсомола. Кого-то из родного дома в холодный таежный край выгоняли голод, нужда и инстинкт самосохранения после ареста отца или матери. Разные люди жили и в поселке, и в вятских бараках.
Когда-то в одном из тех бараков жил известный на Дальнем Востоке поэт Михаил Асламов. В мое детство он не был поэтом, а работал на заводе в механическом цехе вместе с моим папой и вечерами ходил на стадион болеть за заводскую футбольную команду. Он приходил с дочкой Таней, а я — с папой. Тогда на стадионе еще не было трибун. Сидели на деревянных скамейках, стоявших по периметру, а кто-то устраивался на траве или сидел на заборе.
Вход на стадион был платный. Играла музыка. Продавали мороженое и газировку. Михаил Асламов со своей дочкой Таней быстро исчезли из моей жизни. Я даже забыла, как они выглядели, но я хорошо помню, как папа показал мне крайний барак и сказал: «А вот здесь живет девочка Таня, с которой ты встречаешься на стадионе». Потом Асламовым дали квартиру на улице Жуковского.

 

 

Снова телевизор

С его появлением в комнате моей тети семья перешла на экстремальные условия проживания. В их комнату набивалось столько народа, что выйти до окончания телепередач было почти невозможно. К счастью для Раечкиных родителей, программы телепередач в то время начинались лишь в 19 часов, а заканчивались уже в 22 часа 15 минут. Один день в неделю телевидение устраивало профилактику, и передач не было. Кажется, это было в понедельник.
В остальные дни соседи, и не только они, приходили со своими табуретками и чинно рассаживались перед телевизором за час, а то и полтора до начала передач. За ними тянулись ребятишки и занимали все свободное пространство в комнате. Случалось, забирались даже под стол и выглядывали оттуда из-под длинной скатерти. Я помню случаи, когда под окна второго этажа подносили лестницу со стройки и смотрели оттуда. Даже с высоты своих лет не могу понять безграничное терпение тети Тани и дяди Коли. Они же практически тогда не отдыхали… Каждый вечер в комнате было душно, тесно, шумно. Мы с братом на правах родственников усаживались на большой кровати. Раечка рядом с нами никогда не садилась. Ужасная непоседа, она больше получаса на одном месте не засиживалась.

 

 

Равенство

Когда я узнала о том, что наш сосед, дядя Миша был ровесником моего папы, то не могла поверить в эту реальность. Мой молодой папа, любивший синие костюмы в полоску и галстуки под цвет рубашки, веселый и красивый, никак не мог быть одного возраста с дядей Мишей, ходячим мертвецом с незрячими глазами. Сейчас я уже знаю, что человек, живущий в бедности, проживая год своей жизни, теряет несколько.
Остальные знакомые мне семьи были примерно такими же, как наша семья. В комнатах детей обязательно был небольшой шкафчик или просто уголок, в котором стояли или лежали одинаковые игрушки. Кукла, говорящая «мама», или голый пупсик, пластиковый медвежонок или поросенок с пищалкой, самосвал или кубики. Еще могли быть барабан или юла. Бабушки шили нам тряпичные куколки. У меня тоже была такая: из разноцветных лоскутков платье, юбка и шапочка! Вот и все наши игрушки. Все, что у нас имелось, было куплено в одном и том же поселковом магазине, и более того — куплено только тем детям, чьи мамы в тот день не работали и оказались в нужный час в нужном месте. Когда в магазине «Игрушки» «выбрасывали», например, красивые резиновые мячи или цветных плюшевых мишек, то многие дети чувствовали себя в этот день именинниками!

 

 

Что у нас было на столе

Сейчас я думаю, что наши родители совершали чудеса героизма, доставая для нас, своих детей, все те лакомства, которые уже наши дети и внуки, воспринимают как обычную еду. Да всем нашим мамам уже при жизни нужно было ставить памятники за то, что они умудрялись несъедобные продукты превращать в деликатесы! Моя мама, например, так могла поджарить «чайную» колбасу по 1руб. 80коп, что ее запах привлекал внимание наших соседей. Помню, как останавливает меня соседская бабушка на улице и спрашивает:
— Что вы такое вкусное вчера на ужин ели?
— Я не помню.
— Она не помнит! Мама, наверное, котлеты жарила, а ты и забыла.
Я точно помнила, что никаких котлет у нас не было, поэтому не могла взять в толк, что же такое вкусное могло заинтересовать нашу соседку? Прихожу домой, спрашиваю маму, она в ответ смеется, папа улыбается, а брат кипит от возмущения, с чего это бабка интересуется нашими котлетами, которых не было!
Когда в Хабаровске наступала зима, мы всей семьей лепили пельмени, а затем морозили их на балконе. Холодильников тогда еще не было. Всю зиму на балконе в полотняном мешочке лежали мороженые пельмени. Магазинные ни в какое сравнение не шли с теми, которые лепились в семьях. Даже мясо к домашним пельменям покупалось специально, строго выдерживались пропорции, в фарш добавлялись не только лук с чесноком, но даже молоко и сливочное масло, которое стоило 3 руб. 60 коп.
Но пельмени, конечно, варились не каждый день. И тоненькие блинчики пеклись не каждое утро. А оладушки с хрустящей корочкой подавались на стол только по воскресеньям, чередуясь с вкуснейшими картофельными драниками. Их вкус и запах никакими словами передать невозможно…. Помню и то, как папа угощал меня блюдом своего детства. Он брал картошку, сваренную в мундире, очищал ее от кожуры, разрезал на дольки, обжаривал их, потом перекладывал в глубокую миску, к ним добавлял хлеб, все это поливал подсолнечным маслом и посыпал солью.
Однажды я рассказала кому-то из своих подружек о том, что папа готовит не так вкусно, как мама, но зато интереснее, рассказала о картошке в мундирах, и моя подружка вспомнила, что ее папа поливает подсолнечным маслом кусочек черного хлеба, посыпает его солью и это тоже очень вкусно. Я тут же загорелась этой идеей и предложила своему брату приготовить хлебные кусочки с маслом. Тот и слушать меня не стал.
— Что ты опять придумала! Не хочешь кушать кашу, так и скажи.
Я даже не обиделась, быстро нарезала хлебные кусочки, полила их маслом, но пересолила. Тогда брат, недолго думая, взял оставшийся хлеб, накрошил его в миску, переложил туда мои кусочки, вылил на них бутылку масла и поставил «блюдо» на середину стола. Когда наши родители пришли с работы, Боря радостно сообщил, что он приготовил ужин. Сам! Когда мама увидела хлебное месиво, плавающее в масле, то выгнала его из кухни и велела не показываться на глаза. Вот тогда-то брат меня и выдал!
— Да, это не я приготовил! Это все она… Она придумала!
Я смело подошла к папе и стала рассказывать, как это получилось. Наказали нас обоих — одного за донос, другую за инициативу! Мама добавила в миску муки, сахара, яблок, орехов, яйца и испекла пирог в духовке! Потом она даже рецептом делилась со своими приятельницами. Когда я похвасталась Раечке, что если бы не я, то не было бы никакого вкусного пирога, сестренка посмотрела на меня как на больную, а потом выдала:
— Это хорошо, что у тебя мама такая повариха! Если бы не она, столько хлеба пришлось бы выбросить! Ты только вспомни, сколько ты продуктов испортила! Нет, хватит тебе придумывать, а то скоро нам с тобой кушать будет нечего!
— А если придумывать немножко?
— Нет, немножко ты не сможешь. Когда-нибудь ты такое придумаешь, что тебя в угол отправят на всю жизнь. И простоишь ты там долго-долго, до самой смерти!
Не знаю, кого и благодарить за то, что Раечкино предсказание не сбылось и ничего ужасного я не придумала. Одно нас огорчало — нам не разрешали «таскать куски» на улицу. Некоторые дети выбегали во двор дома с небольшими перекусами, а наши родители строго наказывали:
–    Кушать можно только дома. Если угощают, вежливо взяли маленький кусочек и остановились. И никогда ничего ни у кого не просить! Только дома и только у нас. Запомните.
Мы запомнили! Конечно, перед лакомством устоять было трудно, особенно перед шоколадными конфетами. В этом случае было установлено негласное правило: взять конфету можно только у знакомого тебе человека. Если человек тебе незнаком, то никогда, ни при каких обстоятельствах ничего не брать!
Однажды Нина вынесла из нашего двора на улицу кусок хлеба, намазанный чем-то белым с очень неприятным запахом. Мне стало любопытно, и я спросила, чем намазан хлеб? Вместо ответа девочка отломила маленький кусочек и протянула его мне. Запах вызывал тошноту... Возможно, опять любопытство, но, скорее всего, нежелание обидеть Нину, заставило меня засунуть кусочек в рот и… мне стало плохо. Я прибежала домой, перепугала родителей, а когда они узнали, в чем дело, папа провел со мной воспитательную беседу. Но я и без нее знала, что не все дети могли кушать дома хлеб со сливочным маслом и даже маргарином. Нина угостила меня хлебным кусочком, намазанным комбижиром. С такими же кусками в тот вечер бегали ее брат и сестренка.
Когда родителей не было дома, мы с братом только так таскали куски по квартире! Наперегонки, друг перед другом. Я любила хлеб с сахаром. А чтобы сахар не рассыпался, хлеб предварительно смачивала водой. Мой брат любил грызть кусок рафинированного сахара. В одной руке хлеб, в другой — здоровый кусок сахара. Это сейчас продают кубики рафинада в пачках. А тогда продавали на развес большими кусками. Их раскалывали на маленькие и с ними пили чай вприкуску. Еще я помню белоснежные сайки с изюмом. Они были такие мягкие, такие ноздреватые! А запах и вкус обычного хлеба я забыла.
Сейчас передо мной на тарелке лежит кусочек тончайшего французского лаваша с маком и кунжутом. Мне хочется взять его и надкусить, но я не делаю этого, чтобы ароматом и хрустом «заморского хлеба» не спугнуть свои воспоминания. В моем детстве таких деликатесов не было.

 

 

Раечкины слезы

Как сейчас помню, мы смотрели фильм «Сельская учительница» с Верой Марецкой в главной роли. И вдруг дверца тумбочки, на которой стоял телевизор, открылась, и из тумбочки вывалилась Раечка. Не знаю, как получилось — то ли ножка хлипкой тумбочки обломилась, то ли кто-то хотел подхватить девочку, а зацепил телевизор и толкнул его, но произошло то, чего никто не ожидал. Тумбочка странно покосилась, телевизор быстро проехал по ее крышке и со страшным грохотом свалился на пол. Что тут началось! Все, что стояло на тумбочке: стадо костяных слоников, ваза с осенними цветами и фарфоровые статуэтки, — рухнуло, а люди, все, сколько их было в комнате, подскакивали с мест и бросились вперед. Я зажмурила глаза и все ждала, что сейчас, как в кино, прогремит взрыв. Телевизор должен был взорваться! Но ничего этого не происходило. Перепугались все. Даже сама Раечка! Растолкав народ, она с разбегу прыгнула на кровать, спряталась за подушку и … заплакала.
Чтобы Раечка плакала! Да быть того не могло!
И это был единственный раз, когда я видела ее детские слезы. Кое-как всех выдворили из комнаты, но люди долго не расходились и стояли под окнами, обсуждая это происшествие. Самым интересным оказалось то, что телевизор не сломался и прекрасно показывал! Вот как делали наши первые советские телевизоры! А из всего того, что упало, сломалась только одна статуэтка — японская гейша с качающейся головой. Все остальное прекрасно сохранилось, даже ваза не треснула!

 

 

Ромашковое поле

Не помню, как долго продолжались «нашествия» зрителей к телевизору, потому что после того случая нас с братом перестали отпускать вечерами к тете Тане, а Раечка с сестрой все чаще и чаще оставались ночевать у нас. Да и телевизоры стали появляться в других семьях, хотя достать их было почти невозможно. Но как-то доставали. Как доставали мебель для квартир, одежду, книги, продукты, а для нас, детей, лакомства. Доставали даже коробки зефира и шоколадных конфет.
Мы с Раечкой учились во втором классе, когда ее родители получили отдельную квартиру в новом доме на улице Гагарина. В следующие три-четыре года были снесены все бараки, и на месте бывшей Вятки выросли серые, безликие хрущевки. Я стала бегать к Раечке другим маршрутом: мимо клуба и парка с двумя памятниками — Ленину и Сталину, мимо пожарной каланчи и по узкой тропинке через бескрайнее ромашковое поле. Сейчас на его месте стоят брежневки.
Когда я пробегала по полю, то рвала цветочки с солнечными серединками и белыми вытянутыми лепестками, засовывала их в кармашки платья, а потом долго хранила засохшие ромашки среди своих игрушек. Интуитивно я чувствовала необычную нежность этого цветка и старалась лишний раз пробежать через ромашковые заросли. Иногда на том поле я встречала взрослых девочек, которые тоже срывали ромашки. Потом они брели по тропинке, отрывали по одному лепестку у ромашки и приговаривали: «Любит — не любит». Кстати, в то время девочки плели венки не только из одуванчиков, но и из ромашек.
Однажды я бежала по ромашковому полю по тропинке, зацепилась ногой за проволоку и упала лицом вниз. Когда перевернулась на спину, то увидела много-много белых цветков прямо над моими глазами, а между ними голубой клочок неба. Я потянулась рукой к цветку, обняла душистую веточку, и в мою ладошку заполз муравей, а в волосах запутался кузнечик. Только что стояла тишина, и вдруг стрекот кузнечика рядом с ухом. Та волшебная минута в поле так и осталась со мной…

 

 

Лакомства

Обычно нам покупали фруктовые карамели в фантиках «Клубника», «Яблоко», «Вишня», «Лимон». Еще соевые батончики или помадки — белые «Школьные» и коричневые «Премьера». Я обожала батончики «Конек-Горбунок» и полосатые карамельки-подушечки, по вкусу «Раковые шейки», но без фантиков. Самые вкусные шоколадные конфеты «Красная шапочка», «Мишка на севере», «Мишка косолапый» и «Белочка» нам покупали только на Новый год. Большие блестящие пакеты укладывались в корзинках под елку, и на них можно было смотреть столько, сколько захочется. А потом бежать к маме и спрашивать, какие конфеты там лежат и сколько там «Белочек» и не забыли ли положить «Красную шапочку». Любила я и разноцветные карамельки без фантиков, формой напоминающие миниатюрные подушки. Они были самыми дешевыми, и помню, что они цветной горкой громоздились в вазочке на буфете. Вечерами мы всей семьей пили с ними чай. Сейчас чего только нет в кондитерских отделах, но таких ароматных и вкусных подушечек не продают. Даже в столице таких не найдешь. Я искала.
Самым большим лакомством в то время для меня была маленькая пачка какао с сахаром и молоком. Стоила она 11 копеек. А такая же пачка кофе — 7 копеек. Мы с подружками «клянчили» у родителей эти самые пачки, и когда их получали, рады были до безумия. Конечно, какао и кофе нужно было разводить кипятком, а только потом пить, но мы грызли сладкий твердый кусок прямо на улице, и это было так здорово и вкусно, что иногда даже мечтать об этом было приятно!
Помню, как мы с мамой ходили в магазин на улицу Молодежную. Моя мама — очень общительная и по этой самой причине любила, да и сейчас любит, поговорить. Приятельниц и просто знакомых в небольшом рабочем поселке у мамы всегда было столько, что если она шла куда-нибудь и не очень спешила, то дойти с ней до конечной цели было проблематично. Через каждые несколько метров встречалась очередная приятельница, и мама останавливалась, чтобы поделиться с ней советами, где и что купить, пока не продали, что лучше приготовить на ужин, как удалить пятно с юбки и заштопать дырку на куртке сына, на котором «все горит, как в огне». Мама останавливалась, а я топталась на месте и с тоской смотрела на сумку, в недрах которой лежало давно обещанное мне сокровище — маленькая пачка какао. Часто ведь мне ее не покупали! Это какое терпение нужно было иметь, чтобы дождаться, когда твердый сладкий комочек в шуршащей обертке окажется в моей ладошке! Зато потом несколько минут блаженства…

 

Книги

Читать я начала в пять лет. В семь лет читала уже бегло, но это была не моя заслуга, а моего папы. Все свое свободное время он что-то читал, и сколько всего знал! Я тоже, как и папа, хотела много знать, и потому торопилась выучить буквы. А еще цифры… их я даже раньше букв выучила и писала везде, где только было можно.
Еще у меня была бабушка Анна Спиридоновна. Она закончила только два класса церковно-приходской школы, но книжки любила не меньше моего папы. Помню, сядет она около окошка, достанет какую-нибудь книжку и разглядывает картинки. Подойду к ней, она обнимет, по головке погладит, прижмет к себе:
— Вот и внученька моя пришла. Сейчас она бабушке читать будет.
А внученьке-то всего шестой год, да и чтение мое было похоже на завывание какого-нибудь юродивого. Как Филиппок из моего любимого рассказа, читала я слова по складам, высунув язык от усердия, часто даже не вникая в смысл прочитанного. Если мне предлагался выбор, я всегда выбирала стихи.
— Стихи, они должны быть обязательно красивыми, — вот так примерно я тогда думала.
Но «декламировать» на детсадовских утренниках мне приходилось стихи разные. И про кошечек, и про осликов, и про всяких там бычков и козликов. Делала я это с большой неохотой, а главное, умудрялась забывать слова. С моей-то памятью? Но так было. Однажды на детсадовском утреннике я позабыла стишок, который мне дали выучить для выступления. Все смотрели на меня. Я теребила кончик косички и думала только о том, чтобы не заплакать. Я помню, как мне начали подсказывать и моя воспитательница Лидия Дмитриевна, и дети, и даже чьи-то родители, а я словно в ступор вошла. А потом посмотрела в самую глубину зала, увидела своего папу, который специально пришел на мое выступление, и сказала:
— Я его забыла, но могу и другой стишок рассказать. Но это не стишок, это «Сказка о золотом петушке». Ее написал Александр Сергеевич Пушкин. Вам понравится! Вот увидите.
И я, не дожидаясь разрешения, четко проговаривая слова, начала:
— Негде, в тридевятом царстве, В тридесятом государстве, Жил-был славный царь Дадон.
Меня никто не останавливал, а я читала своего самого любимого поэта, которого читаю до сих пор, не заглядывая в книгу, по привычке доставая волшебные по звучанию строки из самых дальних закромов своей памяти. Мне трудно ответить на вопрос, почему я помню отчетливо именно этот эпизод. Возможно, потому что в тот момент я была по-настоящему счастлива, может быть, впервые осознавая это.

 

 

Зима

Хабаровск во времена моего детства был засыпан снегом почти пять месяцев — с ноября по март. Когда шел снег, никакая сила не могла удержать нас с братом дома. Во всех дворах тогда стояли ледяные горки, и мы съезжали вниз, закрывая глаза от страха, разбивали носы, снова карабкались по обледеневшим ступенькам, падали, снова взбирались вверх, и если получалось съехать с горы, то обязательно попадали в «кучу — малу». Это когда непонятно, где нога, где рука и где картонная дощечка, на которой ты только что съехала?! Выбраться из ребячьей кучи было трудно, особенно, если в нее въезжали чьи-то санки. Голой рукой схватишься за металлические полозья и оставишь на них лохмотья кожи… Боль сумасшедшая! Несколько раз я испытывала именно такую боль. Свои варежки я то и дело теряла. То одну, то сразу обе. Мама покупала новые, пришивала их к каким-то тесемочкам, потом эти самые тесемки с варежками нужно было просунуть в рукава. Многие дети так и ходили по улицам. Но тесемки — это ерунда! С нами еще и не те фокусы проделывали!
Зимой мы носили теплые шапки, под ними обязательно завязывали платок, шапку перетягивали резинкой, а поверх нас укутывали пуховыми или шерстяными шалями, концы которых так туго завязывали в узел, что потом невозможно было ни руки поднять, ни наклониться. Когда я приходила с улицы домой, мои волосы были мокрыми. Их было так много, что я мечтала, чтобы мне их отрезали. Но об этом не могло быть и речи! Взрослые считали, что у девочки должны быть косички с бантиками, даже если это не косички, а «мышиные хвостики». Я мечтала о том, чтобы когда-нибудь потерялся платок, который нужно было повязывать под шапку, а еще лучше, если потеряется теплая шаль. Но терялись только варежки…
Я любила подышать на морозное стекло, чтобы оно запотело, а потом что-нибудь на нем нарисовать.
Меня завораживали тающие на ладошке снежинки. Еще я любила грызть сосульки. Для этого нужно было зайти за угол дома, чтобы взрослые не увидели. Отдать или выбросить облюбованную тобой сосульку? Да ни за что на свете! Мы и трубы водосточные лизали… Зачем? Вопроса не возникало — было и страшно и интересно одновременно. А язык от трубы в сорокаградусный мороз отодрать — это, скажу я вам, не пирсинг на пупке сделать! Это настоящий подвиг! Больно? Не то слово. Но даже не плакали!

 

Свадьба

Свадьбы в то время гуляли широко, с размахом. Во дворах ставили столы, приглашали всех соседей, а то и всю улицу. Потом «свадьбе было места мало» и она плавно переходила в народное гуляние в полном смысле этого слова. Колонна празднично одетых людей с гитарами, гармошками выходила на улицы, и начинались пляски. А какие песни разносились над вечерним поселком! Детишки выбегали навстречу, смешивались с толпой гостей, а потом рассказывали, что побывали на настоящей свадьбе.

 

Пушкин

В детстве я очень любила читать и слушать сказки, а особенно Пушкина. Для меня не было музыки желаннее, чем его поэтические строчки. Меня огорчало лишь то, что подружки не разделяли моих восторгов по поводу его стихов. Например, Раечка как-то мне заявила:
— Нет, ты мне скажи, и чего это твой старик из сказки просил у рыбки то дом, то вообще корыто какое-то? У самого ничего нет, даже шалаша или палатки, а он для старухи старается, да еще такой противной. Сразу видно, что это сказка! В жизни он бы точно эту выгнал, а себе другую старуху попросил.
Тут уж я за своего Пушкина обиделась:
— И с чего бы это старик стал просить Золотую Рыбку дать ему старуху? Вон их сколько без дела на лавочках сидит! Иди да выбирай любую!
— И я о том же говорю!
Почему я вдруг вспомнила наши «перлы»? А потому что я их и не забывала, а однажды долго смеялась, когда в книге Корнея Чуковского «От двух до пяти» прочитала нечто подобное! Только в той книге писатель приводит монолог, в котором маленькая девочка говорила о том, что старику нужно было сразу новую старуху просить. Что-то вроде этого, точно не помню! Сам факт, что не одна моя Раечка рассуждала подобным образом, привел меня в небывалый восторг. А еще я помню, как узнала, что Пушкина убили на дуэли. Я ужасно расстроилась, и мой старший брат, чтобы меня утешить, сказал:
— Подумаешь, Пушкин…. Он же только сказки писал для девчонок. Вот если бы он правду писал, его бы не убили. За правду не убивают. За правду драться нужно, иначе не докажешь, что это правда. Да, за нее дерутся, но чтоб совсем убить…. Нет, не убивают.
Я не могла с ним согласиться и рассказала об этом Раечке.
— А чего ты Борьку слушаешь? Им, мальчишкам, только бы драться! Хорошо, что хоть войны больше не будет! Мой папа сказал, что ее больше никогда не будет. И если новый Пушкин родится, его уже не убьют.
— Раечка, ты что? Нового Пушкина уже никогда не будет. Он же один такой! А еще я тебе говорила, что Пушкина убили не на войне. Его убили на дуэли.
— Как это?
— Да я и сама не знаю, но точно не на войне….
— Опять ты все придумала! Если войны нет, то людей не могут убить. Если хочешь знать, в нашей стране всех людей милиция охраняет, и тебя, и меня, и Пушкина тоже охраняла. Наверное, Пушкина охраняли плохие милиционеры или пьяные. Хотя милиционеры пьяные? Ты видела когда-нибудь пьяного милиционера?
— Милиционеры пьяными не бывают. Пьяного милиционера сразу из милиции выгонят.

 

 

Как мы играли

В детском саду мы играли в «Ручеек». Мне не нравилось то, что на пары нас разбивала воспитательница. Иногда поставят с каким-нибудь противным мальчишкой, а тебя никто не выбирает, и ты идешь с ним до самого конца. Он сжимает ладошку больно-пребольно, а вырваться не можешь. Издевательство какое-то, а не игра! Зато мне нравились две другие игры. Так весело и празднично произносились детские считалочки, что я с удовольствием включалась в игру, кто бы ее не начинал.
— Я — садовник молодой, хожу летом и зимой, все цветы мне надоели, кроме …
— На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь такой? Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей!
Летом на участке воспитательница раздавала нам скакалки, и мы должны были прыгать до одурения. Я полюбила прыгать через скакалочку только в школе. Обычно мы связывали сразу две скакалочки. Две девочки крутили, остальные прыгали, а потом менялись.
Дома я играла в бумажные куклы. Рисовала кукол, потом платья на них, потом из картона или старых открыток делала мебель и домики, устраивала всех кукол в этих домах и разговаривала с ними. Они не перебивали меня, а я сочиняла сказки и была благодарна моим молчаливым слушателям. Люди моих сказок не слушали.
А на улице я больше всего любила играть с маленьким мячиком. Нужно было ударить его об стенку и за это время суметь сделать или хлопок, или прыжок или поворот вокруг себя, а потом поймать мяч. Я не помню всех элементов, но смысл был в том, что если ты не поймаешь мяч, то в игру вступает другая девочка. А ты стоишь рядом и ждешь, когда снова наступит твоя очередь. Уже в школе мы начали играть в классики и в «Вышибалу». Классики все хорошо помнят, хотя мне кажется, что «вышибала» — тоже довольно известная игра. Двое стоят на приличном расстоянии друг от друга, а остальные дети — цепью между ними. И эти двое, бросая мяч один другому, должны «вышибать» тех, кто стоит в цепи. Из игры выбывает тот, в кого попадал мяч. Я старалась не оставаться последней, потому что самые сильные и резкие удары приходились именно на последнего игрока. Все вокруг стоят и болеют, весело, азартно! А ты, как раненый зверек, мечешься на площадке, стараешься спрятаться от удара, и твое сердечко бьется сильно-сильно.
Только разыграемся, как окна в домах начинают открываться и по двору разносятся крики:
— Надя, домой! Люда, ужинать! Нина, папа пришел! Домой!
И в ответ тоже на весь двор и тоже в разных вариантах:
— Мамочка, можно еще немножко! Да иду я, иду! Ну, мама, я только вышла! Нет, ну почему это только я домой? Все еще гуляют…
Как стемнеет, ты уже дома с родителями на кухне, а со двора опять крики доносятся:
— Люда, выходи гулять!!! Саня, нам одного не хватает! Выйди, а? Леха, выходи, ты же обещал!
 Мальчишки летом в футбол играли, зимой — в хоккей. И коробки ставили, и катки заливали. Маленькие ребята сами очищали пятачки льда от снега, носили ведрами воду, заливали каток, прикручивали «снегурки» к валенкам и катались на коньках или играли в хоккей. Потом в поселке появился настоящий каток! Вечерами он освещался прожекторами, из динамиков звучала красивая музыка, а взрослые и дети катались на коньках с ботинками. Красиво было, как в настоящем кино. Помните, в фильме «Судьба барабанщика» есть сюжет с зимним катком? Очень похоже на наш каток! Тогда многие взрослые катались парами и обязательно брались за руки. Крест-накрест! Так романтично… Я представляла себе, что когда вырасту, то буду кататься на коньках только так — парой и руки крест— накрест.
И, конечно, все дети играли в «Казаков-разбойников», а также в войну. В этом нет ничего удивительного: сколько существует человеческая жизнь на планете, столько дети играют в войну. И мой брат, и его друзья, и мальчишки из нашей детсадовской группы — все играли в войну. Но в нашем детстве играли не с врагами, а с друзьями. Даже вверху, в нашей квартире на четвертом этаже были слышны крики со двора:
— Тах-тах-тах! Ура! Мы победили!
Мальчишки играли в войну, но никогда не били друг друга в лицо. И мальчикам, и нам, девочкам, родители строго-настрого наказывали: «Играйте осторожно, не выбейте глаза друг другу! Ради Бога, осторожно»!
И ведь слушались! Я помню, как Вовка К. ударил Сашу К. палкой по пальцам. Не думаю, что нарочно, так получилось, но я помню, как мы, девочки, по очереди дули на Сашины пальчики, а мальчишки нашли палку и забросили ее за забор. Нам всем было жалко Сашу, и мы все понимали, что такое боль другого. А еще все мы знали, что Вовка тоже переживает!

 

Стихи о Ленине

С детсадовской поры в моей памяти остались такие шедевры, что Лидия Чацкая отдыхает. Например,
— Люда — роза, Люда — мак, Люда — одуванчик. Люда, я тебя люблю, жаль, что я — не мальчик.
А вот два образца поэзии советских подворотен:
— Когда был Ленин маленький с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках по горочке крутой. Камень на камень, кирпич на кирпич, умер наш Ленин, Владимир Ильич.
— Я — маленькая девочка, играю и пою, я Ленина не видела, но я его люблю!
Не могу с уверенностью сказать, что я тоже декламировала такое «чудо поэзии», но слышала несчетное количество раз. Мы и вправду тогда любили и Ленина, и Сталина. Портреты вождей висели повсюду, даже в нашем детском саду. Такие же портреты, только больших размеров, висели на зданиях заводского клуба, заводоуправления и столовой. Каждое утро из окна своей комнаты первое, что я видела, был огромный красный лозунг на здании заводоуправления «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Лозунг обновлялся, иногда обвешивался цветными фонариками, но не снимался. Мне кажется, что я и читать училась по тому самому лозунгу. Иногда шла с родителями по улице и вдруг ни с того, ни с сего нараспев произносила:
— Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Мне нравилось красивое слово «пролетарии», но я абсолютно не понимала, что это такое. Я могла задавать вопросы на любую тему, но мало кто имел терпение их выслушивать. А интересовало меня все. В том числе, кто такой Сталин? Я не понимала, почему все взрослые люди, произнося его имя, переходят на шепот? Про Ленина я знала все, что мог знать любознательный ребенок моего возраста. А про Сталина — ничего, хотя его портреты красовались рядом с ленинскими. На все мои вопросы даже мой умный папа отвечал:
— Вот вырастешь, тогда и узнаешь.

 

 

Моя мама

В детстве, да и потом тоже, мои подруги завидовали тому, какой молодой и красивой была моя мама! У нее были такие шелковистые и густые волосы, такая чистая кожа и лучистые глаза, что на нее можно было смотреть часами! Самое интересное заключается в том, что моя мама почти не пользовалась косметикой! Свои роскошные волосы она мыла простым туалетным мылом и споласкивала водой, подкисленной уксусом. Мылом пользовалась не ядовито-розовым с резким запахом, которое называлось «Земляничным», а «Детским» — светлым и нежным. И духами мама пользовалась нежными, без резких запахов. Волосы валиком уложит, губы помадой тронет и все. Сегодняшние тридцатилетние красавицы с ней и рядом не стояли!
Возможно, мой папа никогда не посвящал стихов маме и не засыпал ее цветами, но то, что они любили друг друга, были очень близки духовно, чувствовали даже мы с братом. Мама могла быть усталой, больной, с морщинами и без них, но для папы это не имело никакого значения. Я думаю, что если люди живут в любви, то они не придают значения ни морщинкам, ни припухлости век, ни тонкости губ, которая обязательно появляется с годами. Моя мама и мысли о морщинах? Нет, чего не было, того не было!
Зато мама любила нарядную одежду, и сама шила себе платья, юбки, кофточки. У нас была толстая книга «Домоводство» с моделями и выкройками одежды, мама находила ткань и за один — два вечера шила себе новую вещь. До сих пор помню ее крепдешиновое платье с широкой юбкой и воротничком, переходящим в бант, шелковую юбку солнце-клеш и жилет в талию с вышитыми на нем веточками.

 

 

Дефицит

Какое счастье, что наши дети уже не знали гигантских очередей, достигавших километровой длины, в особенности у магазинов «Одежда» и «Обувь». Это называлось — «выбросили дефицит». Даже мы, маленькие дети, знали происхождение этого слова. «Отсутствие товара в свободной продаже». Тогда дефицитом было почти все. Бегаешь на улице, смотришь — очередь выстраивается, подбегаешь к дому и кричишь на весь двор:
— Мамочка, в обувном очередь? Занимать?
— А что продают, не видела? Ладно, сейчас выхожу. Занимай очередь. Сразу на двоих. Потом к тете Тане сбегаешь.
Из окон выглядывают соседки:
— На меня тоже занимай! И на меня….
Очередь так и выстраивалась. Подходишь и предупреждаешь, что сейчас еще подойдут. В хвост пристраиваются другие проходящие мимо. У кого-то с собой денег нет, бежит домой, возвращается, кто-то еще с собой кого-то приводит. Встают перед тобой. Это какое терпение нужно было иметь нашим мамам, чтобы выстаивать все эти очереди! Но ведь выстаивали и никогда не жаловались.
Я уже в школе училась, когда в очередь стали уходить с ночи. Это, если по поселку проносилась весть, что завтра с утра что-то «выбросят». Хорошо, если в семье была неработающая бабушка или кто-то из детей учился во вторую смену. Мамы шли на работу, передав эстафету кому-то из семьи. Помню, как мама ездила к магазину «Мебель» на Амурском бульваре отмечаться в списке на ковры. Потом были очереди, чтобы сдать макулатуру и получить талончик. С талончиком нужно было идти в другую очередь, отстояв которую можно было купить дефицитную книгу. Досталось нашим родителям, что и говорить.

 

 

Время пошло

Сколько нам с Раечкой тогда было? Пять, шесть? Впрочем, какая разница! Время, отпущенное нам на жизнь, пошло. Но тогда мы еще не знали того, что оно уже течет и будет протекать сквозь каждую из нас, унося с собой год за годом, оставляя взамен утраченного щемящую сердце грусть и горькую мудрость. А тогда? Что мы тогда понимали?
— Надя, а ты что больше всего любишь? Из мира, ну не людей, а того, что вокруг тебя.
— Я — солнце.
— Тоже мне, нашла что любить! Ты можешь свое солнце в руки взять или потрогать?
— А зачем мне его в руки брать? Если кто-то один его возьмет себе, что тогда другим останется? Кто людям светить будет?
— Нет, ты все-таки дурочка. Смотри, вот это — снег. Потрогай, потрогай! Опять варежки потеряла?
— Да ничего я не потеряла… Только трогать снег не хочу!
— Ну не хочешь и не надо! Тогда смотри! Смотри — смотри, какой он холодный! Я без снега так вообще жить не могу! На снегу и поваляться можно, и снежки из него слепить, и горку построить! Все можно, не то, что из твоего солнца…
— Но снег такой холодный… А я не люблю холод…
— Мало ли, что ты не любишь! Без тебя есть люди, которые его очень даже сильно любят! Вот я, например.
— Раечка…
— Что ты меня все перебиваешь? Слова не даешь сказать! Все учишь, учишь… Ты кто, учительница, что ли? Вот вырастешь, станешь учительницей, тогда и будешь учить! Нет, учительницей не надо. Не хочу! И вообще, если ты станешь учительницей, я тогда с тобой раздружусь…
Конечно, это не конец… Я продолжаю писать дальше, но иногда на долю секунды представляю себе, что произойдет, если каждый из нас начнет писать о себе. Это будет настоящий информационный бум! Найдутся ли желающие все это прочитать? Думаю, что нет. Но, быть может когда-нибудь, когда нас уже не будет на свете, найдутся… И я продолжаю перелистывать альбом с мгновениями прошедшей жизни в далекие шестидесятые, испытывая при этом необычайную легкость от своих воспоминаний и наслаждаясь их сладостью…

 

 

 

 

 

 

 

 

32
0
Ваша оценка: Нет


Отправить комментарий

ВОЙТИ С ПОМОЩЬЮ
Ваше имя
Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
Комментарий
By submitting this form, you accept the Mollom privacy policy.

Комментарии

No image

Татьяна Бурмистрова

03.05.2014 - 17:39

Прочитала эти воспоминания

Прочитала эти воспоминания автора с большим интересом. И во время чтения тут же погружалась в свои личные воспоминания. В одно время и в одном городе мы с ней жили. Только я приехала с родителями в Хабаровск с 1960г. И поселок горького не знала почти. Ну, ездила туда несколько раз к друзьям, которые там жили. Потому мне очень интересны такие детские воспоминания автора, которые просто погружают читателя в ту эпоху. Сравниваю наши воспоминания. Они в чем-то - схожи, в чем-то значительно различаются. Разное восприятие одинаковых событий. Но это - замечательно. Мне очень понравились эти воспоминания. Они очень ценны. Не сомневаюсь, что они очень важны для наших детей и внуков. Чтобы они понимали, КАК мы жили и ЧЕМ мы жили. А то у молодого поколения какие-то извращенные представления о жизни нашего поколения. И НАШЕ ОБЩЕЕ прошлое молодежи представляется каким-то жутким временем, окрашенным исключительно черными красками. на самом деле это не так. Наше поколение так же умело радоваться и любить, испытывать самые обычные человеческие эмоции. И жизнь наша вовсе не была зашоренной ни классиками марксизма, ни нашим партийным руководством. так что я очень признательна автору за эти прекрасные воспоминания.

No image

Е..А.

04.05.2014 - 09:07

Прочитала! И параллельно

Прочитала! И параллельно чтению в моей памяти «всплывало» Моё детство! Как замечательно, что ты напомнила мне об этом!
Оно «текло» в моей памяти как цветная кинолента или как небольшие фрагменты из жизни, напоминающие сегодняшние компьютерные файлы, хранящие информацию. Почему память хранит так? Потому что для нее нужно единство, а его нет, т.к. объективное и субъективное восприятие разорвано. Всю свою жизнь мы стараемся восстановить эту связь между небом и землёй, ищем истину.
Спасибо, Наденька! Благодаря твоим детским воспоминаниям, которые созвучны моим, просто хранились бы у меня в памяти, и всё. Как приятны эти минутки детских переживаний, снова и снова.

No image

Карнаух Ольга

07.05.2014 - 09:46

Прочитала воспоминания автора

Прочитала воспоминания автора и окунулась в воспоминания своего детства. Только жили мы на втором Хабаровске. А детский сад такой же, только одноэтажный. И наказывали так же. И дифицыты помню. Много и хорошего было, плохого тоже хватало. Для того что бы прокормить свои семьи многие держали живность, свиней, кур и т.д. Обязательно держали огороды, на которых выращивали картофель, лук, огурцы, помидоры и другие овощи. Как мы во дворе детьми играли в разные игры, как любили кушать хлеб с сахаром... Спасибо Надя за воспоминания...

No image

ГостьАнна Алексеева

11.05.2014 - 11:06

С большим удовольствием

С большим удовольствием прочитала Надежда Ваши воспоминания о детстве.И какие чудесные фотогрвфии!
Как здорово схвачены моменты!
Я из той же эпохи.И воспоминания созвучны моим и поэтому очень трогают душу! Да надо писать для нших детей и внуков. Им необходимо знать в каких условиях мы росли,как развивалась наша страна.Как мы стремились обустраивать ее и искренне желали чтобы она становилась все лучше и лучше.

No image

МУРАТОВА ИРИНА ВАЛЕНТИНОВНА

12.05.2014 - 06:36

НАШЕ ДЕТСТВО!! С КАКИМ

НАШЕ ДЕТСТВО!! С КАКИМ УДОВОЛЬСТВИЕМ Я ПРОЧИТАЛА ВОСПОМИНАНИЯ НАДЕЖДЫ!! Я ВЕДЬ ТОЖЕ РОСЛА НА БАЗЕ КАФ КРАСНОЗНАМЕНСКАЯ АМУРСКАЯ ФЛОТИЛИЯ!ПРЯТАЛИСЬ В ОВРАГАХ, БЕГАЛИ ВОКРУГ БАРАКОВ! А ВОТ ДУХ СВЕТЛОГО,РАДОСТНОГО БУДУЩЕГО ВСЕГДА ПРИСУТСТВОВАЛ В МОЕМ ДЕТСТВЕ!! НАПИСАНО ТАК,ЧТО ДУША ПЕРЕВОРАЧИВАЕТСЯ ОТ ПРОЧИТАННЫХ СТРОК,ВЕДЬ ОНИ ТАК СОЗВУЧНЫ МОЕМУ ДЕТСТВУ!

No image

Ирина Штанько

29.05.2014 - 17:48

Прочла несколько раз. И

Прочла несколько раз. И поняла, что мне хочется прочесть еще и еще... Потому что отобранные сюжеты настолько глубоко погружают в тот мир, в котором мы чувствовали точно так, как автор, и у нас были те же события в жизни, как и у автора, да что там говорить... у всей страны!
Хочется отметить удивительную способность автора, всего лишь фрагментом, фразой, порой просто названием рассказа сразу погрузить в событие.
Читая рассказы и новеллы Надежды, замечаешь ее неповторимую особенность, как автора, так трогательно чувствовать мир, и через свои произведения вызывать те же чувства у читателей.
А поселок Горького тех времен, в котором я выросла, совсем не зная Надежды, встал у меня перед глазами яркими общими событиями!!
Как нам сейчас не хватает именно таких авторов, которые ненавязчиво, вызывая бурю эмоций, помогают вспомнить и пересмотреть жизнь, переосмыслить свой жизненный путь... И по достоинству оценить те истинные ценности в которые мы верили.
Спасибо!!!

No image

Гость Ольга.

12.08.2014 - 23:26

Надежда! Спасибо огромное за

Надежда!
Спасибо огромное за воспоминания того давнего времени. Очень волнительно. Будто вернулось в памяти то неповторимое время детства. Насколько точно описано время, и игры, и вещи, и традиции.
Спасибо!
Успехов Вам!

No image

Гость ЮлияЯ

08.08.2016 - 20:02

Спасибо за это трогательное

Спасибо за это трогательное произведение, за один раз прочитать не удается. Буду заходить и продолжать чтение. Спасибо Надежде и журналу <Лучшее в Хабаровске>. ЮлияЯ.