Детство с привкусом войны

Текст: 
Анастасия Лахматова
Фото: 
Данила Червинский

 

 

 

Года пройдут, но эти дни и ночи
Придут не раз во сне тебе и мне.
И пусть мы были маленькими очень,
Мы тоже победили в той войне.
Р. Рождественский

 

Иногда глаза тех, кто пережил сильное потрясение, говорят больше, чем сами рассказчики. Когда волны воспоминаний уносят их почти на семьдесят лет назад, в них появляется тревога. Какой-то детский, искренний, пронзительный страх. Те, чье детство перечеркнула Великая Отечественная война, не могут вспоминать эти дни спокойно. Голос дрожит, слезы льются рекой. Слушаешь их и сам еле сдерживаешь слезы. Пытаешься найти такие слова, чтобы они могли бы успокоить, но что скажешь? Как успокоишь?

Удивительно, как иногда играет жизнями судьба. Как она бывает несправедлива и как порой спасает. Если бы Леонида Васильевича Нагорного взяли с собой в детстве играть ребята, у него могла бы разорваться в руках граната и он никогда бы не стал заслуженным летчиком страны и не внес бы огромнейший вклад в развитие авиации на Дальнем Востоке. А если бы Маргарита Николаевна Рубанцева в мае 1941 года не уехала с мамой в отпуск из Ленинграда и осталась бы с остальной частью семьи, показывала бы она сейчас мне фотографии своих детей и внуков, которыми так гордится? Они выживали, работали наравне со взрослыми, недоедали и были готовы умереть за свою страну. Они стали взрослыми в тот день, когда в их жизнь ворвалась война.

Когда идешь по улицам города, обдумывая услышанные истории, и видишь, как мальчик лет восьми разрывается от оглушительной истерики, выпрашивая у мамы новую игрушку, в голову приходит только одно: «Пусть оставшаяся на витрине игрушка будет самым страшным событием твоего детства».

Вкус детства у каждого свой. Для кого-то это яблочный пирог, для кого-то — конфеты, а кто-то помнит мамины пирожки. У них свой привкус детства. Привкус войны.

 

 

Нагорный Леонид Васильевич, 72 года

Родился 17 июля 1941 года.
Кандидат технических наук, заслуженный работник транспорта, заслуженный пилот России, академик Международной академии транспорта.
В годы войны находился в детском доме, поскольку мама умерла, а отец был машинистом и не мог заниматься его воспитанием. Уже после войны его забрала к себе бабушка, и жили они в Яготине  (Украина).

 

 

После войны в городе валялось много гранат и мин. Мы играли во дворе и нашли одну такую. Ребята постарше прогнали меня, сказали, что мал еще с ними играть. И она разорвалась у них в руках, никого не оставив в живых.

Дорогу «Киев-Харьков» строили пленные немцы. Хорошо, аккуратно. Она до сих пор стоит. Им-то тоже несладко было. Помню, осенью их вели по дороге. Там перевернулась телега со свеклой, и мужик попросил их помочь ее поставить. Те всю свеклу по карманам растащили. Съели сразу же. 

У нас было очень много братских могил. Потому что в каждом дворе раньше был кто-то похоронен. У каждого во дворе были. После войны было постановление сделать братские могилы. Потом всех собирали. Кого-то со дворов, кто-то около школы был закопан. Потом люди приезжали туда отовсюду. Даже из-за границы.

 

 

 

 

 

Земляков Виктор Сергеевич, 83 года

Родился 12 ноября 1930 г.
Ветеран Великой Отечественной войны, руководитель краеведческого музея школы №63 г. Хабаровска. Заслуженный учитель России. Мастер спорта по туризму.
В  13 лет, не сказав родителям, из Хабаровска отправился в школу юнг на Соловецкие острова.  Позже отправлен на Балтийский флот. Ходил в боевые походы на краснознаменном крейсере «Киров».

 

В тридцатые годы тех, кто хочет переехать на Дальний Восток, вербовали.  В 1936 году моих родителей завербовали, и они из Гомеля перебрались на Дальний Восток.

У нас было домашнее хозяйство: коровы и свиньи. Однажды папа поехал в сторону Матвеевки смотреть покос. В дороге ему стало плохо, его привезли домой. Тогда не было такой связи, как сейчас. Пока я искал телефон, папа умер. Мама осталась с тремя детьми, всех подняла и выучила.

Когда началась война, мне было 10 лет. Я учился в школе и совсем скоро пришло желание стать моряком, носить форму. Позже я узнал, что на базе Амурской флотилии идет набор в школу юнг. Нужно было пройти медкомиссию. Я все, что нужно, прошел, боялся очень, что не возьмут, ведь по возрасту не соответствовал. Когда мою фамилию объявили среди зачисленных, очень обрадовался.

Нас отвезли на вокзал, посадили в поезд и отправили в Архангельск. Это было военное время, все дороги забиты, по путям постоянно шли эшелоны. Добирались мы 19 дней. Нас по пути ни разу не обстреляли.

Когда приехали, нас поместили в санпропускник. Всю одежду кинули на дезинфекцию, нам назначили карантин. Так было положено.

На месте мы получили форму. На детей, конечно, ничего не шили, поэтому нам выдали одежду взрослого размера. Мы не то чтобы друг друга, мы себя не узнавали. Больше всего нас расстроили бескозырки. Мы так о них мечтали, а нам выдали какие-то шапки с девчачьими бантиками. Даже произведение у Валентина Пикуля есть – «Мальчики с бантиками». Он в нем про моряков пишет.

Нас выстроили на плацу. Командир сказал: «Ребята, туда, куда вы поедете, не будет ни мам, ни пап. Будет очень тяжело. Если кто-то передумал, может сделать шаг вперед. Мы отправим вас домой». Строй не тронулся с места.

Мальчишки мечтали попасть на корабль и стать юнгами. Для этого они обращались в разные структуры. Детей запрещалось брать на войну, но страна пошла на это, потому что часть матросов, списывали с кораблей на сушу для участия в войне. Немцы их очень боялись и называли «черной смертью». Когда моряки рвались в атаку, немцы не находили себе места.

Мы шли по Финскому заливу. На корабле не работало устройство, распознающее мины. Командир сказал: «Ничего, уж не в первый раз так идем. На фарватере мин нет».  Только что закончился обед,  я в кубрике убирал посуду. Вдруг резко  подлетел вверх. Упал на пол, очнулся, ничего не понимая. Мы подорвались на мине. Чувствовали, что корма поднимается, носовая часть опускается. В нижней части палубы на боевом посту находился матрос и четыре юнги. Они только начинали служить. Мы не могли их спасти. Если бы открыли люки, вода поступала бы дальше.  Они кричали: «Помогите, к нам поступает вода». Сначала говорили, что вода по колено, потом по грудь. А потом крикнули: «Ребята, прощайте! Мы погибаем». 

 

 

 

Кудрявцева Надежда Ивановна, 84 года

Родилась 12 ноября 1929 года.
Ветеран педагогического труда. Была учителем математики, директором школы. Ведет активную общественную деятельность, создала общественную ветеранскую организацию.
В годы войны работала в цехе хабаровского завода им. Горького, в котором производились снаряды, мины и детали гранат.

 

Картошка, как на грех, не уродилась в тот год. Такие дожди были! А тот хлеб, что давали по карточке, съедался за мгновение! Да сколько его там было, граммы одни. Получая хлеб,  в каждой семье его делили. Я была «делильщиком хлеба» в нашей. Мы заливали его кипятком, чтобы его было больше. Я делила его на пять человек. Я всегда давала большую часть маме и младшему брату. Остальное делили с сестрами. Вообще у нас был только хлеб и кипяток.

Мы не выбрасывали очистки от картофеля. Их промывали, проводили через мясорубку, заливали водой - и на сковородку. Еда такая получалась с крупинками, поэтому мы называли ее гречневой кашей. Мы сейчас до сих пор, когда встречаемся с сестрами, вместе плачем. По-другому не получается. Мы еще в детстве повторяли: «Хоть бы, когда мы выросли, никогда не было войны».

На телеграфных столбах на площади в поселке имени Горького висели громкоговорители. Куда бы мы ни шли, если вдруг говорили «от советского информбюро», мы замирали и слушали. Мне кажется, что, когда впервые это услышали, мы все стали взрослыми.

После войны я была воспитателем в детском доме. У нас были детишки, чьи родители пропали без вести, погибли на фронте. Многие из них были на оккупированных территориях. Когда пролетали самолеты, одна девочка начинала биться в истерике, ее нельзя было успокоить. Я часто оставалась с ними на ночь, потому что они не могли засыпать без меня.

 

 

Рубанцева Маргарита Николаевна, 81 год

Родилась 10 апреля 1933 года.
Ветеран труда. Много лет проработала учителем начальных классов в селе Полетное района имени Лазо.
Родилась и жила в Ленинграде. Перед самым началом войны, в мае 1941 года,  уехала с мамой, сестрой и братом в Ярославскую область, в отпуск. Дома остались папа, бабушка, старшая сестра с ребенком. В живых осталась только сестра. Все остальные умерли от голода в блокаду.

 

«Первым от голода умер сын старшей сестры Веня. До этого она получила извещение, что ее муж пропал без вести. Вене было 8 месяцев. Папа где-то выменял шоколадку на трехдневный паек хлеба и протянул внуку шоколадку и кусочек хлеба.  Эти маленькие худенькие руки тянулись к хлебу. Потом он обессилел и не мог даже сидеть. Так и умер на руках у Зины. Потом умер папа. Он до последнего ходил на работу. Потом ходить не смог. Потом умерла бабушка. Тетя Шура умерла прямо у станка на заводе. Всех их убил голод».

«Людей не хоронили. Даже не мыли, воды не было. Переоденут в чистое и все. Зашивали их в простыни и уносили на площадь. Там укладывали тела штабелями – одно на одно. Весной, чтобы не было эпидемии, их закапывали в братские могилы. Где похоронена моя семья, я не знаю. Там написан только год – 1942. Больше ничего».

«Муж тети Шуры записался в ополчение. Он сооружал защитные сооружения для города. Прямо на них и умер. От голода».

 

«Я все время хотела есть. У нас не было ничего. Мы приехали в отпуск, а остались надолго. В школу ходила босиком. Ноги были исцарапаны в кровь, но мысли о том, что можно не ходить, даже не было!».

«Когда Зина приехала к нам в деревню, после того как прорвали блокаду, она показалась нам огромной. Опухшие руки, все тело. Она опухла от голода».

 

 

 

Губарь Елена Павловна, 86 лет

Родилась  21 ноября 1928 года.
Ветеран труда. Труженик тыла.  Вдова инвалида войны.
В 12 лет работала на секретном военном заводе в Приморье, на котором изготавливали бомбы и мины для фронта.

 

Я, на самом деле, – хохлушка. Наша семья приехала на Дальний Восток из Украины по программе переселения. Тогда именно так заселяли эти земли. Мы ехали сюда в товарных поездах, почти два месяца. С собой везли все – и коров, и свиней, и кур.

Завезли нас в Приморье, на самую границу, в мае 1941 года. Когда началась война, мне было 12 лет.

Сталин ведь долго не верил, что будет война. Когда по радио объявили, что началась война, все стали кричать: «Война, война!». Потом взрослые говорили: «Да что нам война? Мы этих немцев шапками забросаем!». Вот и забрасывали четыре года. 

Старший брат попал в плен. Бежал два раза, его поймали. Решился и на третий побег. Добежал до реки, а там мужик на лодке перевозил сено. Он попросил его спрятать. Тот испугался, узнают ведь – расстреляют, но все равно спрятал под стог. Подоспели немцы и начали пронизывать сено штыками. Один из них прошел в миллиметре от ноги брата. Он вернулся в свои войска, а его сразу отправили в штрафбат. Как они воевали в последние годы? Впереди немцы хотели их растерзать, а сзади наши. Потом его приглашали и в школу, чтобы он рассказал что-то, а он не ходил! Говорил только: «Если я пойду, то правды сказать не могу, а врать не стану!».

 

Только дети и работали на заводе! Приходишь на работу, тебе дают задание. Если опоздал утром, пришел после гудка, 200 грамм хлеба отнимают.  Наша бригада должна была вагон целый загрузить этими минами. А одна весила 36 килограмм. Как в 12 лет, думаете, их поднимать, просто? Когда маленький вагон подойдет, еще ничего, а когда два поставят, то страх вообще! Пульман назывался такой вагон. Сейчас и слова такого нет. А нам говорили: «Пока целый вагон не сделаете, никуда не пойдете. Сделаете – можете идти». А куда нам? Работали по 12-14 часов. Иногда не доставали до верха из-за маленького роста, подставляли стеллаж специальный.

Завод был секретным. Бомбы были на основе селитры. Производство вредное. Все работники были желтого цвета! Ярко-желтая кожа! Если еще волосы черные, то смотреть страшно!

Да какая там любовь на заводе! Она, может, и была у тех, кто постарше. Там были красивые девчонки, а на нас-то, на пацанье, кто там смотрел?

 

Когда война закончилась, было яркое солнце и дождь. Все побежали босиком по лужам, начали обниматься, танцевать, прямо так – босиком.  А в мае-то холодно еще. Никто этого не замечал, почти все рыдали. То, что показывают сейчас по телевизору, – мизер. Надо было видеть это счастье! Нам на заводе в честь этого по сто грамм спирта налили

Я иногда вспоминаю все это, переживаю. Дочь говорит: «Мам, не вспоминай! Забудь все!». А как тут забудешь?

 

 

 

 

 

 

 

41
0
Ваша оценка: Нет


Отправить комментарий

ВОЙТИ С ПОМОЩЬЮ
Ваше имя
Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
Комментарий
By submitting this form, you accept the Mollom privacy policy.

Комментарии