Бои без правил: женские истории Великой войны

Текст: 
Надежда Меркушева

И откуда
Вдруг берутся силы
В час, когда
В душе черным-черно?
Если б я
Была не дочь России,
Опустила руки бы давно,
Опустила руки
В сорок первом.

Помнишь?
Заградительные рвы,
Словно обнажившиеся нервы,
Зазмеились около Москвы.

Похоронки,
Раны,
Пепелища...

Память,
Душу мне
Войной не рви,
Только времени
Не знаю чище
И острее
К Родине любви.
Лишь любовь
Давала людям силы
Посреди ревущего огня.
Если б я
Не верила в Россию,
То она
Не верила б в меня. 

Юлия Друнина

 

Семьдесят лет прошло, как отгремела Великая Отечественная война. Уходят из жизни ее победители, тех, кто еще жив, буквально умоляют приехать или прийти на торжества, посвященные Победе. Говорят, что на следующий юбилей собирать будет некого. Будущим поколениям останутся старые фильмы и книги о войне, газетные вырезки и архивы, мемуары и дневники фронтовиков. Люди, выигравшие войну, осознавали значимость пережитого ими и, несмотря на потрясения и утраты, были готовы делиться своими мыслями и чувствами. Сегодня почти невозможно объять разумом все то, что натворила война и через что прошли советские люди в тылу и на фронте. Воевали не только мужчины. Женщины ушли на фронт, потому что тогда на весы истории было брошено слишком многое: быть или не быть народу, стране, будущему? 

В женщинах-фронтовичках, с которыми мне довелось встретиться уже будучи взрослой, особенно трогали их сдержанность и то переживание живого мира, которое подчеркивало женскую суть. Много раз мысленно я возвращалась к услышанным историям, и они накрепко врезались в память. Скромность не позволяла ни одной из фронтовичек рассуждать о великой миссии и долге. Зато каждая извлекала из памяти такие неожиданные подробности военного быта и отношений между людьми, что мое преклонение пред рассказчицами возрастало многократно. Я впускала в свое сердце их имена и пыталась представить пред собой образы не свидетельниц, а участниц событий того страшного для нашей страны военного времени. Конечно, воссоздать каждое чувство и мысль ни одной из них у меня не получится, но рассказать хотя бы о ком-нибудь так, как рассказывали они сами, я постараюсь. 

Варвара Ивановна Лопушкова (1924 г. р.). Родилась в Воронеже. В 1937 году ее родителей (журналиста газеты и артистку театра) арестовали как врагов народа. Следующий год Варя жила у бабушки в деревне, потом работала нянечкой в больнице и одновременно училась в медицинском училище. Весной 1941 года она получила диплом медсестры, работая уже операционной сестрой в хирургическом отделении воронежской больницы

Из воспоминаний Варвары Ивановны Лопушковой.

 

Двадцать второго июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Почему Великая? Потому что на защиту страны поднялся весь народ. Помню километровые очереди в районные военкоматы. На фронт провожали весело — с гармошками и оркестрами, песнями и танцами! Слез почти не было. Конечно, плакали, но украдкой, чтобы никто не видел. 

Помню день, когда на окраине Воронежа появились немцы. В тот день мы с Таней Орловой договорились сходить к ней домой. Ее отец воевал, мама заболела и через родственницу передала дочери записку: «Если можешь, забеги домой». Рано утром мы с Таней набрали хлеба, консервов, мыла и отправились на другой конец города. Пока наводили чистоту и играли с ее маленькими сестренками, наступил полдень. Мы опаздывали на дежурство, поэтому по улице почти бежали. Жара стояла невозможная. Остановились у колонки напиться воды. К нам подошла женщина: 

— Девчата, убегайте скорее! Немцы соседнюю улицу заняли. Сейчас здесь появятся.

Как это мы их не заметили? Через два дома наискосок стояла колонна танков и рядом люди в грязно-зеленой форме. Дико и странно было видеть немцев в первый раз. Сердце останавливалось от того, что они продвигаются по нашей земле все дальше и дальше. Юркнули мы с подругой за какие-то сараюшки и задними дворами пробежали занятые немцами улицы. Остановились перевести дыхание уже на своей территории.

Первые военные месяцы помнятся так ярко, будто это было только вчера. Сутками напролет везли к нам с фронта раненых. Больницу переоборудовали в госпиталь, персонал перевели на казарменное положение. Переполненные палаты и коридоры — день и ночь на ногах. Выбежишь из отделения, прибежишь домой, воды на себя плеснешь, чистое белье наденешь, грязное простирнешь и бежишь обратно в операционную. Нехватка всего — питания, перевязочного материала, белья, медикаментов. Работать приходилось под непрекращающимися бомбежками. Самолеты с черными крестами разворачивались и заходили на второй, третий, четвертый круг. Немцы стремились захватить город, но взять его не могли. 

Летом 1942 года начались бои на территории больницы. Гранатный и рукопашный бой, перестрелка в отдельных корпусах. Мы работали в полуразрушенном здании, но приказа уходить не было. Тогда мне были страшны не те ужасы, которые я переживаю, а те, которые еще не выпали на мою долю, но о которых я была наслышана. Я молила всевышнего, чтобы он помог мне не попасть в окружение или плен, избежать пыток и смерти во сне. Спали мы по очереди в служебном помещении рядом с операционной. Вдоль стен поставили двухъярусные нары, на которых можно было немного поспать. Однажды ночью во время обстрела больницы самолетом была убита моя подруга, спавшая на верхних нарах. Верочка погибла, не проснувшись. 

Настало время, когда я сутками не выходила из операционной. Однажды упала на чьи-то руки и услышала: «Да дайте же ей воды, черт побери!». На рассвете по приказу заведующего отделением я покинула больницу. Выходила с детьми. В подвальных помещениях главного корпуса находилось много женщин, стариков и детей. Это были родственники медицинского персонала и городского партийного аппарата, не успевшие эвакуироваться. Два выхода из помещений были блокированы фашистами. Детей выносили через подвальные оконца с другой стороны здания. Я почти бежала с двумя девочками на руках. В тот момент мне не было страшно. Почему-то верила в то, что со мной ничего не случится. Я так хотела спасти малышек! Только их и успела. Когда добежала до фургона, мощный взрыв потряс воздух. Все оставшиеся в подвале были погребены под рухнувшими стенами. 

Вот и все мои воспоминания о Воронеже 1942 года, а также о моих военных годах на родной земле. В больнице, в которой я проработала четыре года, навечно остались мои ровесницы — Таисия и Сонечка, Раиса и Вера. Они были первыми в длинной веренице имен дорогих мне людей, погибших в этой войне. Да что я о себе? Считай, у каждого человека, оставшегося в живых, был свой поминальный список. Одна русская женщина, простая колхозница, с которой свела меня судьба после войны, сказала: «В России леса не хватит, чтобы каждому погибшему крест поставить».

Потом были ранение, плен, побег по дороге в Германию, борьба в партизанском отряде на территории Польши. 

В самом начале моей партизанской жизни на наш лагерь было совершено нападение. Помню, что светало. Кто-то откинул полог в землянку, бросил мне револьвер и крикнул: «Живой не сдавайся!». Я выползла и осмотрелась. Выстрелы слышались в стороне, но отчетливо. Я спряталась за большую ель и перевела дыхание. Хотела отдышаться, но не успела. Откуда ни возьмись прямо передо мной появился громадный немец. Не раздумывая, нажала на курок. Еще долго приходил в мои сны тот единственный выстрел, который я сделала на войне. Что такое один выстрел на войне? Для самой войны ничто, но для того, кто его сделал впервые, он значил многое. Я почувствовала дрожь в пальцах, которые сжимали револьвер, и испугалась. Вначале испугалась того, что разрыдаюсь. До крика, до воя, потому что этот крик, этот звериный вой раздирал меня изнутри и требовал выхода. Потом мой воспаленный мозг пронзила мысль о том, что я убила человека. Меня всю затрясло. Просветление пришло много позже: «Если не я, убил бы он». 

Мужчины проще ко всему относились. Они знали, что на войне придется убивать. У женщин иное предназначение. Мы в этот мир приходим, чтобы давать жизнь, а не забирать ее. Кое-как я пришла в себя и сделала первый шаг туда, где размывался чернотой шатер из ветвей и листьев. Там гремели выстрелы и раздавались крики. Раненых было столько, что мои мысли мгновенно переключились на то, как спасти тех, кого еще можно спасти. Еще больше было таких, кому помощь уже не требовалась. В то утро полегла треть отряда. Как и когда закончился тот бой, как мы отходили — ничего не помню. Помню только, как билось сердце, будто пробежала несколько километров. 

Вспоминая партизанские годы, я выхватываю из памяти то трагический момент, то трогательный, то лирический. Остальное давно умерло, не оставив никаких следов. Война у каждого была своя. Однажды меня пригласили на встречу с героями войны в Варшаву. Один танкист сказал, что ни птиц, ни цветов, ни деревьев во время войны не видел. Возможно, они были, но он их не помнит. Зато он вспомнил имена командиров, генералов, номер своей части, своих танков. Он все это помнит, а я — нет. Я помню только то, что со мной было. Как любая молодая девушка, я любила жизнь и радовалась всему живому. Весной 1943 года неподалеку от лагеря я разыскала родничок и, случалось, убегала туда стирать перевязочный материал. Место глухое, но божественно красивое. Родник находился в окружении могучих елей, а под ними — тропинки, ручейки, цветочные полянки. Словами не передашь, какой восторг меня там охватывал! 

По возрасту девчонка, но дело не в годах, которые можно прожить по-разному. Я быстро взрослела. В партизанском лазарете, когда на моих глазах мальчишке отрезали руку и ногу, чувствовала себя старухой. Он ночью в землянке бредит, кричит: «Вперед, ребята! Не останавливаться, вперед!». А кричать нельзя. Немцы, прочесывая лес, могли находиться совсем рядом. Рот ему зажмешь и уговариваешь: «Миленький мой, потерпи, не надо кричать, тихо». Мальчишку успокаиваю, а сама трясусь от жалости. Меня жизнь научила, что по-настоящему жалеешь только тогда, когда чужую боль разделишь пополам и одну ее часть берешь на свою душу. Я это делала, хотя понимала, что от острой жалости женщина быстро стареет. Еще она стареет от страха. На войне страх всегда есть, только показывать его нельзя — опасно. 

Вспоминаю случай, который произошел со мной зимой 1943 года. В отряд давно не поступало сообщений от связной Софийки. Она была на последнем месяце беременности, но по-прежнему держала с нами связь через младшего брата. Командир отряда принял решение отправить меня в деревню. Для подобных случаев у меня имелось разрешение оккупационных властей на оказание помощи женщинам при родах и женских болезнях. Его раздобыли городские подпольщики. Пошла одна. На мне был ватник, длинная черная юбка, на голове полушалок. По виду я ничем не отличалась от полячек военного времени. Пришла в знакомый дом, постучала в дверь. Открыли не сразу. Брат Софийки неестественно громко прокричал: «Уходите, тетенька, я вас не знаю и в дом не пущу!». Я развернулась и пошла со двора на улицу. 

Дорогу мне преградили два полицая. Я сразу догадалась, что нашу связную выследили. Меня схватили за руки: «Не дергаться. Пойдешь с нами!». На польском языке я уже хорошо говорила, поэтому сделала удивленное лицо и воскликнула: 

— Пане, вы меня с кем-то путаете! Я — повитуха. Меня пригласили помочь женщине при родах, но, наверное, я пришла рано. Ничего, надо будет, еще пригласят. 

 Мне было велено замолчать. Осыпая тумаками, полицаи повели меня по улице. Эту сцену наблюдали две женщины, одна из которых бросилась вслед за нами. Улучив удобный момент, она обогнала нас и преградила путь: 

— Люди добрые, у меня дочка рожает! Я обежала всю округу — ни одной повитухи. Господом Богом прошу вас — разрешите партизанке помочь моей доченьке! 

Полицаи оттолкнули от себя женщину и потянули меня дальше. Полячка упала им в ноги и слезами обливается. Мужики переглянулись. 

— Ладно, отведем повитуху к твоей дочке, но только до утра. Утром здесь будут немцы. Капут, красавица, твоим партизанам! 

Спохватившись, что наговорили лишнего, надавали мне затрещин, попинали немного и велели не слушать чужие разговоры. Вроде не пьяные были, но совсем дурные. Полицаи вели меня следом за женщиной и обсуждали непростое военное положение. По дороге они много чего наговорили, но главное было сказано в начале: «Завтра здесь будут каратели». Мы пришли к дому, из которого доносились душераздирающие крики. Не отдавая отчета в своих действиях, я вырвалась из чужих рук и помчалась по двору. За спиной раздались выстрелы. Полицаи ворвались в комнату, когда я снимала ватник. Они швырнули меня на пол и стали избивать ногами в сапогах. Когда посчитали, что достаточно, один из них проревел: «Еще раз побежишь пристрелю!». 

Несколько часов я провела у кровати роженицы. Случай был тяжелый. Благодаря этому обстоятельству мне удалось выпроводить мужчин вместе с хозяйкой дома из комнаты. Страх подступил, когда роды закончились. В комнате вот-вот должны были появиться полицаи. Однако за стеной по-прежнему слышались звуки патефона и взрывы пьяного смеха. Заметив, что мамочка задремала, я положила ребенка к ней под бочок, схватила ватник и бросилась к окну. Осторожно открыла рамы, затем ставни. Вылезла в окошко и огляделась. Ни огонька, ни звезд на небе. Слабо метался снег, начиналась метель. Я прикрыла окно и побежала в глубину сада. Перебралась через забор и оказалась на заснеженном поле. За ним находилась дорога. Ее я увидела на рассвете. Только успела перебежать дорогу, как услышала слабый шум моторов. Спрятавшись за кустами, стала наблюдать. Сначала показались лучи сильных фар, затем мимо меня пронеслась колонна мотоциклов с колясками, на каждом — два автоматчика. Я отползла метров сто от дороги и побежала вдоль нее, разыскивая знакомый ориентир на партизанскую тропинку. Сумела добраться и предупредить командира о прибывших карателях. 

Отряд тут же снялся с места. Я сопровождала раненых и мне было не до себя и своих переживаний. Когда у меня появилась возможность взять в руки зеркальный осколок, в нем отразились больные глаза, почерневший от грязи лоб и что-то белое в волосах. Я хотела смахнуть непонятно как попавший на них кусочек бинта, но налетел ветер. Он тронул мои волосы, полоса в осколке сместилась, и я поняла силу своего недавно испытанного страха. В моих волосах не было никакого бинта. Это была седина. Сколько лет мне тогда было? Если полных, то восемнадцать. 

Еще одна женщина, с которой мне довелось быть знакомой, — военный инженер Елена Сергеевна Мухина (1917 г. р.). Она родилась в белорусском городе Гомеле. Там же окончила школу и строительный техникум. Война застала Елену в Минске, где она служила в строительных войсках вместе со своим мужем. Командир специального инженерного подразделения Сергей Мухин погиб в первые дни войны. В военном городке под Минском остались Мухины Ирочка (5 лет) и Сережа (3 года). Только через год Елена Сергеевна узнала о том, что детей удалось эвакуировать. Об этом ей сообщил сосед по дому, когда они случайно встретились в госпитале. Оба попали туда с тяжелыми ранениями

Из воспоминаний Елены Сергеевны Мухиной. 

В 1941 году я отступала со своей частью. Нас было несколько женщин, но в том кромешном аду все мы были солдатами. Война для меня всегда была работой. Опасной, тяжелой, трудной. Самым страшным оказался 41-й год. Сердце останавливается при одном лишь воспоминании, как падали мальчики, идущие в плотных цепях поротно, со штыками наперевес. У них не было никаких шансов на то, что останутся в живых, но ведь шли на врага, не останавливаясь и не прячась за чужие спины. Надо понимать, сколько человеческих жизней стояло тогда в официальных сводках за каждой скупой фразой: «Все попытки перейти в наступление успеха не имели». Нет числа погибшим в первые месяцы войны. Да и некому было тогда считать убитых. Взять хотя бы наше подразделение. Из всего его состава в живых осталось трое. До Победы дожила только я. 

Военные строители не участвовали в боях, но шли буквально по пятам передовых частей наших войск. Нужно было исправлять дороги, восстанавливать взорванные мосты, готовить понтонные переправы для пехоты и артиллерии. Приходилось работать под пулями и снарядами — в дождь и  снег, ночью и в предрассветное утро, когда из-за тумана ничего не видно. У меня были ранения и госпитали. Как только могла встать с койки, тут же просилась на фронт. Догоняла часть, которая к концу войны превратилась в мобильный, хорошо оснащенный и эффективный военно-строительный полк. С опытом росло мастерство. В конце войны мы уже строили мост за несколько часов. Случалось, строили два моста в день. Нельзя было допустить, чтобы танки, артиллерия и тылы отстали от передовых отрядов. Когда мы строили мосты в Западной Европе, местные жители удивлялись: «Немцы строили месяц, а вы за один день управились». Но так работали все, поэтому мы победили! 

Какие бы потрясения и утраты ни испытывала я на войне, мысли о детях меня не оставляли. Где они? Что с ними? Только через год я узнала о том, что Сережу и Ирочку удалось эвакуировать. Появилась надежда, что у них все хорошо. Как только представилась возможность, начала их разыскивать. Искала долго. Наконец, получила известие о том, что поезд с эвакуированными детьми попал под бомбежку. Новый запрос и новые ожидания. В начале 1945 года мне дали краткосрочный отпуск. Я поехала на станцию, где разбомбили поезд. Оставшихся в живых ребятишек отправили в Самарканд. За двое суток на попутных машинах я добралась до этого города и разыскала детский дом. В нем, действительно, проживали дети с поезда, только Ирочки и Сережи в том доме не было. Бомба попала прямо в вагон, в котором они ехали. 

Я не помню, как простилась с директором детского дома, как вышла во двор и как искала выход на улицу. За всю войну после гибели Сергея ни слезинки не выронила. Без слез научилась плакать, а тут гимнастерку ими промочила. Плелась по двору, ничего не видя, не слыша, не понимая. Очнулась от крика: «Тетя Лена, стойте, остановитесь!». Ко мне бежала худенькая девочка. Смутные воспоминания заставили меня замереть на месте. «Тетя Лена, вы не узнаете меня?». О Господи! Я прижала к себе девочку и зарыдала по-бабьи, горько и тихо. Рядом со мной стояла Наташа, подружка моей Ирочки. До войны мы жили в одном дворе, и девочки ходили в одну группу детского сада. Наташа рассказала, что когда началась посадка в поезд, она потеряла маму и Ирочку с Сережей. Мама сопровождала своих учеников в том же поезде. Она погибла, спасая детей из горящего вагона. Я хорошо знала Наташину маму, которая работала учительницей младших классов и одна воспитывала дочку. Татьяна была милая, улыбчивая и очень душевная. Бывало, поговоришь с ней, и усталость как рукой снимет.

Решение пришло сразу: «Ты хочешь, чтобы я стала твоей мамой?». Наташа потупилась: «Тетя Лена, а вдруг вы обратно передумаете?». Я помотала головой, не в силах сказать лишь одно слово — «никогда». Девочка заплакала и сквозь слезы едва слышно сказала: «Тетя Лена, я, наверное, не смогу уйти к вам. Я ведь здесь не одна, я с Васенькой». Она развернулась и убежала в другую сторону двора. Я хотела догнать ее, но не смогла сделать и шага. Снова полились слезы. Когда я увидела Наташу, она возвращалась ко мне с маленьким мальчиком. Девочка волокла его, а тот упирался и что есть силы хлопал ладошкой по ее руке. Я пошла им навстречу.

— Тетя Лена, это Васенька. У него кроме меня больше никого нет. Тетя Юля, Васина мама, работала в школе с моей мамой и тоже ехала в нашем поезде. Васин папа погиб в начале войны. Так тетя Юля говорила. Потом ее убили. Прямо на наших глазах. Васенька тогда так испугался, что забыл все слова и с тех пор молчит. Говорят, что он останется немым, а я в это не верю. Раньше он много слов говорил, я сама слышала. Васенька, скажи — «мама». Ну, пожалуйста! 

Ребенок был таким бледненьким и худеньким, что казался прозрачным. Я схватила его на руки, прижала к груди и прошептала, словно давала самой себе клятву: «Никому вас не отдам! Мои вы, только мои»! Оформление документов на усыновление детей во время войны было почти формальностью, но все равно пришлось просить помощи у своих влиятельных друзей. Один из них помог мне вылететь из Самарканда в Москву. Наташа и Васенька улетали со мной. Устроив их временно у родственников, я связалась со своими родителями, проживающими в Могилеве. Они должны были забрать детей, как только смогут купить билеты на поезд. 
В полк я прибыла с опозданием на трое суток. Только чемодан у двери поставила, как в комнату постучали. Молодой лейтенант предъявил мне ордер на арест. В чем обвиняли? В дезертирстве. Мне даже не дали умыться с дороги. Лейтенант спешил выполнить приказ своего командира. Слухи о моем задержании разнеслись быстрее, чем мы с конвоирами дошли до машины. Около нее уже стояли несколько моих сослуживцев. Офицеры, прошедшие войну, окружили лейтенанта в новеньком, с иголочки, мундире, и один из них, Миша Стрелков, схватил его за грудки. Все были с оружием. Быть беде, не подоспей вовремя командир полка. Полковник отдал офицерам приказ «разойтись», а лейтенанта попросил показать ордер на мой арест. Прочитав его, сказал: 

— Мы предъявим документы, подтверждающие, что отпуск товарищу майору был предоставлен за ее самоотверженный труд и заслуги перед Родиной. Задержалась она ввиду особых обстоятельств. Надо будет, докажем и это. Не освободите — до Москвы, до товарища Сталина дойдем! Так и передайте тем, кто вас сюда отправил. 

Мне он успел сказать всего три слова: «Мы тебя вытащим». Командир выполнил свое обещание. Почти три месяца ушло на то, чтобы доказать — не было дезертирства. Нашли и того, кто написал донос. Не знаю, что с ним стало, но когда я вернулась в полк, его там уже не было. Встречали меня, как героиню. Боевое товарищество было еще одной силой, которая помогла Советской армии победить в этой войне. Нельзя воевать, если не веришь тому, кто рядом с тобой. Мы верили. Да, были среди нас трусы, предатели, доносчики. Но их были единицы, а нас сотни и тысячи. Поэтому они не в счет. 

Как только я получила приказ на демобилизацию, тут же уехала в Могилев. Там  меня ожидали Наташа с Васенькой и мои родители. Была ли я счастлива после войны? Старалась быть. Нельзя жить так, чтобы душа постоянно была в слезах. Я об этом много думала и всегда вспоминала, как до войны муж говорил мне: «Звездочка моя, жизнь свою не пожалею, чтобы только ты жила долго и счастливо». До последнего патрона отстреливался Сергей со своими бойцами, прикрывая младших по званию, которым приказал уходить. Среди тех, кому был отдан приказ, была я — его жена, мать его детей, его первая и последняя любовь. Я помню, как горела под ногами земля, как падали люди, а я уходила от Сережи и понимала, что больше никогда его не увижу. Как такое можно забыть? Я с этим живу всю жизнь. 

Еще одна судьба и еще одна «не стреляющая» военная профессия. Полина Ивановна Вешнева (1922 г. р.). Родилась в подмосковном городе Коломне. До войны успела окончить первый курс учительского института. В войну была радисткой. Служила во вражеском тылу, где радист был единственной связью с Большой землей.

Из воспоминаний Полины Ивановны Вешневой. 

Когда началась война, я была на педпрактике в подмосковном пионерлагере «Звезда». Воскресенье, 22 июня, совпало с родительским днем в лагере. Отряды выстроились на линейку для подъема флага, но утренний ритуал нарушило сообщение начальника лагеря. 
— Этой ночью фашистская Германия напала на нашу страну. Немецкие самолеты бомбят советскую землю, разрушают дома и убивают людей. Они пытаются пробиться к Москве, но наши доблестные летчики не подпускают…

У начальника лагеря перехватило дыхание, и его речь прервалась на полуслове. В этот момент кто-то из мальчиков крикнул: «Бей фашистов!». Было неясно, как выбирались «фашисты», но потасовка завязалась нешуточная. Вожатым и воспитателям с трудом удалось навести порядок в отрядах. Страх перед ужасами войны детей еще не коснулся. Никто из них не сомневался в том, что скоро фашисты будут разбиты. С утра в лагерь стали приезжать родители. Появились мамы, которые со слезами объясняли, что папа не приедет, потому что пошел на призывной пункт получать оружие. Ребенок тут же спешил поделиться новостью с товарищами: «Мой папа поедет на фронт убивать фашистов!». Дети были возбуждены сверх всякой меры, а вожатые и воспитатели ходили с опухшими от слез глазами. Первая военная ночь в лагере прошла спокойно. Утром все пошло по намеченному плану — занятия в кружках, выпуск стенгазет, спортивные соревнования. Вечером свет уже не включали. Были отменены костры. Дети собирались на опушке леса и смотрели в сторону Москвы, где были видны разрывы зениток. С большим трудом удавалось развести их по палаткам. 

На третий день в лагерь пришел председатель местного колхоза и попросил оказать помощь. После ухода мужчин на фронт рабочих рук не хватало. Детям объявили, что помощь колхозу — дело добровольное. В моем отряде были дети по 10–12 лет. Когда был дан сигнал для выхода на работу, они все как один встали в строй. С этого дня после завтрака мы ходили в колхоз. Работали на ферме и в поле. Когда в самую жару женщины предложили девочкам передохнуть, одна из них сказала: «Тетеньки, сейчас война. Нельзя отдыхать, когда другие работают». Вот какие изменения произошли в детях за несколько военных дней. В середине июля начальнику лагеря пришел приказ: «Немедленно вывезти всех детей в Москву». 

Это была уже другая Москва и другие москвичи. Люди не были злыми или понурыми. Кто-то даже улыбался, но счастливых лиц я не видела. По городу ходили группы военного патруля. Окна многих домов были оклеены крест на крест. Улицы были перекрыты мешками с песком так, что на них оставались лишь узкие проезды для транспорта. Москва не собиралась сдаваться. Город готовился к защите и обороне. 

На второй курс учительского института Полина Вешнева не вернулась. Вожатые пионерлагеря «Звезда» пришли на призывной пункт и потребовали отправить их на фронт. С ними не церемонились: «Надо будет — пришлем повестки, а сейчас возвращайтесь в институт, доучивайтесь!». Девушки отправились в райком комсомола. Там дали понять, что фронт в них не нуждается, но туда они все же попали. Девочкам, ушедшим на фронт в 41-м, посвятит свои стихи Юлия Друнина. Она будет писать о них и для них всю войну. 

Я ушла из детства в грязную теплушку, 
В эшелон пехоты, в санитарный взвод. 
Дальние разрывы слушал и не слушал 
Ко всему привыкший сорок первый год. 
Я пришла из школы в блиндажи сырые, 
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать», 
Потому что имя ближе, чем «Россия», 
Не могла сыскать. 

Меня отправили на ускоренные курсы в «сормовскую школу», которая выпускала радистов-разведчиков. В группе было 30 девушек. Занимались мы много и упорно, потому что готовились к работе на вражеской территории. Летом 1942 года после сдачи экзаменов я получила приказ явиться в штаб партизанского движения Юго-западного фронта. Оттуда на машине меня отвезли в расположение отряда разведчиков. Снова начались занятия. На этот раз в группе было пять девушек. Нас учили ориентироваться в лесу, прятать парашюты и рации, уходить от преследования. Принесли радиостанции, расписание связей. Мы изучали каждый проводок, каждую деталь, чтобы в случае аварии самим отремонтировать рацию. На прощание военрук сказал: «Помните, девчата, каждое ваше задание будет называться особым». 

Свое первое особое задание я выполняла в составе группы разведчиков под командованием капитана Сергеева. На подготовку ушло несколько дней. Со мной командир занимался отдельно. На одном из занятий он сказал: 
— Может случиться так, что ты останешься одна. Никто не защитит тебя от страха, но преодолевать его придется, иначе погибнешь. 
Забыв об уставе, я перебила его: 
— Товарищ капитан, а вам на войне бывает страшно? 
Капитан с интересом посмотрел на меня:
— Ты умная девочка, а вот вопрос твой глупый. На войне бывает страшно любому нормальному человеку, если он любит жизнь и дорожит ею. Я — нормальный. 

Я только раз видала рукопашный,
Раз — наяву. И сотни раз во сне...
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
Юлия Друнина

Как только наш самолет оказался у линии фронта, сильный свет больно ударил в глаза. Самолет схватили два прожектора и не отпускали. Заработали зенитные орудия, все небо было в разрывах. Началась стрельба, но летчик вывел самолет из-под обстрела. После этого долго летели в ночной темноте. Капитану доложили, что во время обстрела были повреждены приборы и определить точное местонахождение не удается. Так как по времени полета пора было прыгать, командир дал команду приготовиться. С каждой стороны люка встали по пять человек. Когда самолет набрал нужную высоту, инструктор отрыл люк и парашютисты, стоявшие напротив меня, выпрыгнули. 

С нашей стороны сбрасывали груз, но сделали это с задержкой. Время для прыжков было упущено. Самолет пошел на второй круг. По правилу первым прыгает самый тяжелый парашютист, потому что он снижается быстрее и в воздухе может произойти столкновение парашютов. Я, как самая легкая, стояла последней. Из самолета выскользнул первый разведчик, за ним второй, третий. Когда в темноте растворился четвертый силуэт, самолет вдруг резко начал снижаться. Инструктор закрыл люк. Пошли минуты тревожного ожидания. Самолет пошел на третий круг. Сделав прыжок, я почувствовала озноб не столько от страха, сколько от сильного, пронизывающего ветра. Меня относило куда-то в сторону. Тревога, страх, даже паника — все это было. Наконец, парашют раскрылся, и мой взгляд скользнул по небу. Усыпанное звездами, оно простиралось широко вокруг. 

Приземлилась, упав набок в низком кустарнике. Сжала в руке револьвер и прислушалась. Ни звука. Борясь со страхом, отстегнула стропы парашюта, собрала его и спрятала под кустами. Со мной оставались сумки с рацией и батареей, а также вещевой мешок. Я пересекла большое поле и вошла в лес. Ни звука, ни огонька. Я решила дождаться утра, а уже потом начать поиски условленного места встречи. Под утро увидела яркий след ракеты, затем второй, третий. Почти сразу залаяли собаки. Какая-то сила заставила меня пробежать в сторону шиповника и закопать там рацию с батареями. Овражек под кустами должен был стать для меня ориентиром, когда я вернусь сюда за рацией. Запомнив место, насколько его можно было запомнить в темноте, я побежала отсюда прочь. Бежала даже тогда, когда никакого лая уже не слышала.

Светало. Где-то за лесом вставало солнце. Я присела у большой ели и осмотрелась. Елки стояли повсюду, а между ними протекал ручеек. Сняла вещевой мешок, пальто и переоделась, сменив брюки на сатиновую юбку, сапоги — на разношенные туфли. На мне была ситцевая кофта с длинными рукавами, на голове — платок. Было искушение спрятать карту в белье, а револьвер — под кофту, но я не сделала этого. Если меня остановят и обыщут, то задание будет провалено. Все, что у меня было, я сложила в вещевой мешок и надежно его спрятала. Отметив место, пошла дальше. Шла долго. К вечеру увидела дорогу. На ней стояла колонна немецких машин, рядом расхаживали часовые. С такого расстояния меня не могли заметить, но рисковать не стала. 

Перебираясь через овраги и ручьи, меняла направление, чтобы запутать следы. Иногда попадались такие густые заросли, что приходилось продираться меж сплетенных веток, как через живую изгородь. Когда почти не осталось сил, спустилась в овраг и забилась в глухую нору на дне. Немцы в лесу появились не просто так. Возможно, они напали на след группы, и ребята находятся где-то рядом. С утра до позднего вечера я бродила по лесу, пытаясь разыскать товарищей. На третий день перестала ощущать голод, только все время хотела пить. Спала только в оврагах. Постель делала из еловых веток, ими же укрывалась. Августовские ночи были холодными, и я сильно простыла. Днем часто падала, но вставала и шла. Когда нашла детский башмачок, обрадовалась — где-то совсем рядом живут люди. 

Спускалась ночь, но это меня не остановило. Мне казалось, что стоит прийти в деревню, как мне обязательно помогут. Мысль о том, что в ней могут быть немцы, мелькнула, но тут же растаяла. Я вышла к кладбищу. Увидев кресты и пирамидки, успокоилась — рано или поздно меня здесь кто-нибудь подберет. 

Меня нашла пожилая фельдшерица Матрена Андреевна Голубева. Жила она одна. Случалось, что несколько дней не выходила со двора, потом шла к соседке за новостями. Опять были плохие новости: «На деревенском кладбище нашли парашют. Нагнали туда немцев. Они искололи штыками могилки, повалили кресты и уехали. Следом приехали каратели. Прочесывают лес, но пока никого не нашли». Женщины расплакались: «Вот ведь изверги, даже мертвым покоя от них нет». 

Не дожидаясь утра, Матрена Андреевна отправилась проведать могилку мужа. На могильном холмике она меня и увидела. Лохматую, оборванную и немытую. Хотела разбудить и, прикоснувшись, почувствовала жар. Взяла меня на руки и удивилась тому, какая я маленькая и легкая. Пока несла меня к своему дому, ни разу не присела. Шла быстро и всю дорогу молилась, чтобы ее никто не увидел. В дом заносить побоялась и положила меня в баньке, в глубине двора. Я была в ужасном состоянии, но больше всего пострадали ноги. Туфли я потеряла в первый же день. Шла в чулках, затем разорвала платок и его половинками обвязала ступни. Потом ходила босая. Когда теряла сознание, то случалось, что падала на камни или сучья. Разбила голову. Непонятно, как вообще живой осталась. Обмыла меня фельдшерица, отрезала мои косы и побрила голову, иначе нельзя было обработать раны. Из дому принесла рубашку и пуховую перину. Укутала меня и присела рядом. Конечно, она догадалась, кто я и откуда. В бреду я звала товарища капитана и просила его найти рацию. Про шиповник и овражек объясняла. Вот такой из меня разведчик в тылу врага получился! 

Женщина связалась с партизанами, и я встретилась со своей группой. Как оказалось, приземлилась я в десяти километрах от условленного места встречи. Остальные разведчики добрались туда благополучно. Командир принял решение — два человека остаются на месте, остальные занимаются моим поиском. К разведчикам подключились партизаны. В это же время прочесывали лес каратели. Несколько дней более ста человек, свои и чужие, искали одну девчонку и не нашли! «Чудны дела твои, Господи», — только это и могу сказать. Моя встреча с командиром состоялась на девятую ночь после вылета на задание. Как увидел капитан «скелет» вместо ладной девичьей фигурки, так в лице переменился. «Какие же мы после этого мужики? Девчонок сберечь не можем», — это были его первые слова. Голову руками обхватил, посидел так минуту-другую и приказал лежать до его прихода. С тем и ушел. 
Следующей ночью меня на телеге перевезли к партизанам. День просидели над картой, пытаясь определить место, в котором я закопала рацию. На ее поиск группа отправилась без меня. На третьи сутки я уже настраивала рацию и плакала от радости, что в условленное время выйду на связь! Не могу забыть волнение, охватившее меня в самый свой первый выход на связь за сотни километров от родной земли. Я услышала ответные позывные, и у меня перехватило дыхание. В коротеньких звуках «та-та, ти-та, та-ти-та…» сосредоточилась вся жизнь людей, которых в партизанской землянке свела война. Мы были живы, и от нас зависел успех операции — той самой, которая должна была спасти многие другие жизни. 

Ради десяти-пятнадцати минут связи раз в сутки жизнь разведчиков подвергалась большой опасности. Немецкое командование отправляло на советскую землю все новые и новые части, следом технику и боеприпасы. Разведчики и партизаны старались как можно быстрее собрать информацию обо всех перемещениях на вражеской территории и передать мне. Утром я отправляла в «Центр» зашифрованные донесения. 

Двигался фронт, и перемещалась линия фронта. Нас перебрасывали на территории Украины, Польши, Пруссии. Я теряла боевых товарищей, и им на смену приходили новые. Меня всегда поражало то, что встречающиеся впервые на войне люди чувствовали и вели себя так, словно давно дружат. Когда выпадали редкие минуты отдыха, вспоминали о доме, говорили о том, как будем жить после войны. О любви говорили. Кроме тяжелого быта армейской и партизанской жизни были у нас молодость и соловьиные рассветы. 
Влюблялись, складывались отношения, но понятие любви у нас было не такое, как у нынешней молодежи. На фронт уходили наивные девочки, начитавшиеся романов о чистой любви. А может, и ничего не начитавшиеся, но все равно наивные. Поцеловаться для меня тогда было все равно, что полюбить на всю жизнь.
Кто-то плачет, кто-то злобно стонет, 
Кто-то очень-очень мало жил... 
На мои замерзшие ладони голову товарищ положил. 
Так спокойны пыльные ресницы, 
А вокруг нерусские поля... 
Спи, земляк, и пусть тебе приснится 
Город наш и девушка твоя. 
Может быть, в землянке после боя 
На колени теплые ее 
Прилегло кудрявой головою 
Счастье беспокойное мое.
Юлия Друнина
С Алешей мы выполняли задания в одной группе с января 1944 года. Нас тянуло друг к другу, но побыть вдвоем не удавалось. Несколько коротких свиданий. Много лет спустя аромат хвои и кваканье лягушек напоминали мне о них, наполненных чистотой и нежностью. Иногда мне казалось, что Алеша хочет мне что-то сказать, но он молчал, как молчат только те, чьи чувства рвутся наружу. В марте 1945 года Алеша вылетал на задание с другой группой. Я уже знала, что ребят отправляют далеко и надолго. Он нашел меня перед самым вылетом. 
— Полина, разреши мне тебе написать! Я так много хотел сказать тебе, но уже не получится. У меня только пять минут. Я могу надеяться, что ты ответишь?
— Да. Пиши мне в Коломну, на главпочтамт, до востребования. Я пришлю тебе свой адрес потом. Я еще не решила, где буду продолжать учебу после войны. Но домой заеду обязательно. 
Он обнял меня, но поцеловать так и не решился. Его первое письмо начиналось так: «Я люблю тебя, Полина! Мне раньше казалось, что на войне не до женщин, вообще не до любви. Нет, все наоборот».

Как бы мне хотелось закончить историю Полины и Алеши словами «и жили они долго и счастливо», но сказочного конца в ней не случилось. Алеша не вернулся с задания. Полина Ивановна Вешнева умерла в 2002 году. Нет в живых и Варвары Ивановны Лопушковой. Ее не стало в 2004 году. Елена Сергеевна Мухина ушла из жизни еще раньше. Я так долго хранила в памяти все их воспоминания, что сейчас мне кажется, будто я забыла сказать что-то очень важное. Возможно, этим важным является то, что они, а с ними тысячи других женщин, переживших войну или не вернувшихся с нее, подарили всем нам будущее. 

Вечная им всем память! Это меньшее из того, что мы можем для них сделать. Помнить и передавать свою память следующим поколениям. 


35
0
Ваша оценка: Нет


Отправить комментарий

ВОЙТИ С ПОМОЩЬЮ
Ваше имя
Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
Комментарий
By submitting this form, you accept the Mollom privacy policy.

Комментарии

No image

Татьяна Бурмистрова

04.06.2015 - 06:22

Очень эмоциональные рассказы

Очень эмоциональные рассказы женщин-фронтовичек. Эти воспоминания просто погружают нас в те военные годы. И мы, читатели, проживаем с ними эту их фронтовую жизнь.
Замечательные воспоминания. Спасибо автору. И как написано хорошо. Душевно....

No image

ГостьАнна Алексеева

04.06.2015 - 10:43

Правдивые рассказы

Правдивые рассказы непосредственных участниц Великой Отечественной Войны.Непростые судьбы простых женщин.Благодаря им жива Россия.Они совершили подвиг отстояв Родину,они ее обустроили и передали новому поколению.Необходимо жить так чтобы их жертвы были ненапрсными.Спасибо автору за гражданскую позицию.Тема минувшей войны волнует каждого русского человека потому что она коснулась каждой семьи.

No image

Ирина Н.

05.06.2015 - 00:33

Очень нужная и очень

Очень нужная и очень качественная статья. Как хорошо, что она случилась. Спасибо, Надя, за твой труд. И низкий поклон этим женщинам, воспоминания которых о своей войне стали основой твоей статьи. Всё было не зря!!! Надо помнить и надо сберечь. И ты внесла свою лепту.

No image

Ирина

12.06.2015 - 00:41

Как вовремя! Продолжают

Как вовремя! Продолжают уходить свидетели. Скоро не останется тех, кто перенес, помог победить и благодаря кому мы есть!
Уже практически "не цепляют" современную молодежь события Той! Великой! Отечественной!! Для них она как куликовская битва. А эти рассказы удивительно искренни, так ярко вырисовывают характеры совсем разных женщин, девушек. Через каждую судьбу по-своему пролегла война и разграничила их жизнь До и После войны.... И мы снова и снова , на новом гребне начинаем понимать... что же такое "Обыкновенный подвиг"

Александра Лучинина (Джасова)

Александра Лучинина (Джасова)

13.06.2015 - 03:22

Спасибо за рассказы, спасибо

Спасибо за рассказы, спасибо Надежда за Вашу работу, читала и не могла сдержать слез...
Девочки, молодые, милые девочки и сколько же в них было силы, чтобы побороть страх, побороть неуверенность в себе, они выжили, они прошли сквозь ад, они победили, они успели рассказать о войне... Вечная им память!

No image

ГостьЮлия Тюрина

09.07.2015 - 19:26

Рассказы прочитаны на одном

Рассказы прочитаны на одном дыхании и с болью и слезами. Понимаем как из радостной юной жизни девушки и вся страна попали в другое страшное время. Каждый человек внутренне собрался и с невероятной для себя силой выполнял все что было важно в тот момент. И народ выстоял и сделали победу для всего мира. Рассказы автора бесподобны. Спасибо.