Спецпроект "Читальный зал"

Текст: 
Анастасия Хаустова, Диана Ардашева, Инна Корякина, Лада Порываева

Спецпроект "Читальный зал" 



Писатели и поэты

Виктор Ремизовский: властелин древнегреческих легенд

Писатель Виктор Ремизовский отличается нестандартным видением литературы и ярким, живым слогом. Его конек — интерпретация мифов Древней Греции. Автор более пятисот научных, публицистических работ, почетный член Приамурского историко-географического общества, член Союза писателей России, действительный член Профессорского клуба ЮНЕСКО, кандидат геолого-минералогических наук. Интересный, неординарный и, безусловно, заслуженный

На Дальний Восток я приехал в 1956 году. А родился в 1932 году на Украине. Писать начал еще в детстве, первое произведение, которое вышло из-под моего пера, — стихотворение про Геракла. Мне всегда был близок писательский труд, но, тем не менее, всю свою жизнь официально я работал в совершенно других направлениях.

Ранней весной 1942 года мы с дедушкой бежали от голода из оккупированного немцами Симферополя. Шли небольшой толпой. «Выходцев» из города было человек десять. Помню, как мы ночевали в каком-то заброшенном строении. Лежали прямо на полу. Было холодно. И есть совершенно нечего. Дедушка во тьме, чтобы никто не заметил, сыпал мне в рот кукурузную крупу. Надо было, не жуя, смочить ее слюной и тихонечко проглотить. 

Работая посудомойкой, мама имела возможность приносить столько объедков, что это спасло от голодной смерти и меня, и дедушку. Но все равно к началу весны 1942 года стало совсем плохо. Помню, как дедушка стоял перед зарешеченным окном и просил меня просунуть сквозь решетку хоть кусочек хлеба. Это было ужасно. У меня при этом воспоминании и сейчас наворачиваются слезы. Дедушка едва передвигался. Он ведь был довольно крупным мужчиной, и на крохи, которые оставались после немцев, а потом и после меня, ему было не выжить.

Отец был призван в армию и оказался в саперных войсках где-то под Акманаем. Его часть должна была перерыть Перекопский перешеек и сделать полуостров Крым островом, чтобы немецкие танки не могли войти в Крым. Там и сейчас есть и рвы и валы. Однако современники почему-то считают, что это остатки древних речных систем. Но там кровь и пот моего отца и его подчиненных.

В дальнейшем я всегда должен был во всех документах указывать факт моего пребывания на оккупированной немцами территории. Мало ли что? А вдруг меня девяти-десятилетнего завербовали и я, подлый крот, только и жду случая, чтобы начать антисоветскую деятельность. О проживании на оккупированной территории было указано и в моем военном билете. Кстати, это всегда имело значение, особенно когда я стал работать в научно-исследовательском институте и мне по ходу работы потребовались детальные карты отдельных районов Сахалина. Плохо быть кротом, особенно тайным.

Осознанно я пришел в журналистику в 1983 году. В Магадане была палеомагнитная лаборатория, единственная от Красноярска до Тихого океана. Ее членов распределили по территориям, мне достался Сахалин. Геологического образования у меня не было, только сельскохозяйственное и математическое. Пришлось изучать геологию Сахалина. Здорово помог талантливый геолог Геральд Сергеевич Мишаков. В 1983 году, когда он умер, я предложил сотрудникам сахалинского отделения ВНИГРИ издать сборник его статей как дань памяти этому замечательному человеку. К тому времени я защитил диссертацию во Владивостокском геологическом институте и стал кандидатом геолого-минералогических наук. Мы собрали этот сборник и отправили во Владивосток в академию наук, через два месяца пришел ответ, что сборник хороший, но посвящать Мешакову мы не можем, потому что в приоритете только члены-корреспонденты и академики. Это не могло не возмутить, но что делать?
Я решил составить картотеку всех, кто связан с геологией Сахалина. Сейчас в моей базе более 7 500 имен. В процессе работы знакомился с судьбами этих людей, их историями и вскоре стал писать очерки о них. Так и состоялось мое сближение с журналистикой.
У меня накопилось более двухсот очерков, которые вылились в две книги. Первый том о людях, с которыми я был лично знаком. Среди них, например, Василий Петрович Романов, автор картины «Айгунский договор». А второй том посвящен тем, кто жил до меня и внес огромный вклад в развитие Дальнего Востока.

В советские времена было очень сложно попасть в архивы. Запомнился один случай. Я сделал запрос в сахалинскую компартию, чтобы восстановить имя и отчество арестованного в 1937 году руководителя треста «Сахалин — нефть» Вольфа. Разрешили приехать, но нужно было иметь при себе паспорт, командировочное удостоверение, список интересующих документов, соответствующих номенклатуре научной деятельности института. Сплошная волокита. Подумал, подумал и решил не ехать. 
Реабилитацией репрессированных геологов Сахалина я стал интересоваться еще в 80-е годы. Начал переписку с потомками сахалинских геологов. Отправил более 10 000 писем и получил около 3 000 ответов. Какие-то не содержали полезной информации, в других были фотографии и даже грамоты. Все это вылилось в хороший архив — сейчас он насчитывает более ста папок. 

Книга «Последняя сахалинская экспедиция» вышла после моего участия в 2002 году в международной литературной экспедиции, которая прошла на Сахалине. Она получилась интересной и масштабной. Среди участников были русские, итальянцы, американцы.
Древнегреческая мифология увлекала меня с детства. На сегодняшний день вышло уже шесть книг, посвященных этому литературному направлению. Я пытался переосмысливать то, что говорилось в мифах, их сюжеты и смысловые посылы. Уверен, древнегреческие боги действительно существовали. Только это были некие инопланетные существа. Ведь если люди всерьез верили в богов, во все предания и легенды, значит, они наверняка видели тех, кого называли небожителями.

Мемуары — отдельная часть моего творчества. У меня вышла книга, состоящая из рассказов, «Северный стаж». Книга написана с юмором, об интересных случаях, происходивших в моей жизни. Когда тебе больше 80 лет, мемуары рождаются сами собой. 
Мне за восемьдесят, но в общении с людьми я как был, так и остался дурак дураком. А вот когда сижу за письменным столом или за компьютером, иногда удается выдать что-то сравнительно более или менее. Но не часто. Свои способности оцениваю невысоко. 
Более всего горжусь тем, что я почетный донор СССР, причем два года был штатным донором Магаданской детской инфекционной больницы. На втором месте в этом параде — действительный член Профессорского клуба ЮНЕСКО (Владивосток). Остальное по мелочи. 
По характеру я юморист и сарказмист, люблю поерничать. Иногда получается. Пишу лет с двенадцати, но стать членом Союза писателей России, догадался только после 75.

Из книги очерков пессимизма 

На следующий день мама сказала, что из управления милиции идет последняя машина в Керчь, чтобы оттуда переправиться на материк. Во дворе управления была навалена огромная куча книг, почему-то запомнилось, что по истории.

Мы забрались в кузов полуторки и вскоре влились в сплошной поток беженцев. Помню, как танк обгонял по обочине нашу бесконечную колонну. Когда выехали из города, начались налеты немецких самолетов. Они шли на бреющем полете и поливали людей свинцом. Люди разбегались, а потом вновь вливались в колонну. При этом маме, да и мне тоже, однажды жутко повезло. При очередном налете мама схватила меня на руки и плюхнулась в копну сена. Как бы спряталась. Но одна нога ее торчала из копны. И вот надо же: пулеметная очередь с немецкого самолета прошла по маминой ноге, но ни одна пуля в ногу не попала. Чудо!

Колонна наша редела и редела. И когда мы миновали поселок Старый Крым, от нее осталась одна наша полуторка. Только мы проехали поселок, навстречу легковая машина. И нам прокричали: «Все, Керчь взята немцами, возвращайтесь!». А куда возвращаться? Мы с мамой поселились в последнем доме на краю Старого Крыма. Власти тоже пока никакой. Мама тайно, как ей казалось, закопала возле колодца свой браунинг «номер один». И больше она его никогда не видела. А в 1948 году маму судили по 58-й статье, одним из обвинений на суде прозвучало: «Утеря личного оружия».

…Высадили нас возле центральной площади города. Возможно, специально на площади стояли виселицы, и я в первый и, слава Богу, в последний раз видел повешенных. Зрелище не для детских глаз. Думаю, что на маму это зрелище произвело даже большее впечатление, чем на меня, — она ведь была работником советской милиции…

… Всего на оккупированной немцами территории мы бедовали более трех лет, до октября 1943 года. Шел третий год войны. Во время последнего «нашего» боя мы оказались в самом центре событий. Мы, мама, я и младший братишка, жили тогда в простой сторожевой будке на железной дороге. По нашему дому била с ближайшего бугра наша же артиллерия, потому что за домом стояла немецкая рация, а чуть поодаль, возле стога сена, пушка. 

Один из «наших» снарядов угодил прямо в крестовину оконной рамы на кухне. Головка снаряда пробила стоявшую напротив русскую печь и, растеряв все силы и почему-то не взорвавшись, осталась на лежанке, слегка опалив матрас, на котором в это время лежал мой младший брат. Он, конечно, испугался, а, стаскивая его с печи, еще и поранили ему лицо о дверцу духовки. Как бы все к одному.

Мама, схватив меня и братишку, залезла с нами в погреб, вырытый за домом, и накрыла нас ватным одеялом. Но все равно было слышно, как дико воют снаряды перед взрывом.

Монолог Эриды — богини раздора  

Нет, нет и нет! Меня не забыли пригласить. Все это сделано нарочно. Это все Зевс. Конечно, он не забыл, что я отказала ему в любви. Но в данном случае не это. В данном случае я просто звено в тщательно продуманном плане по развязыванию большой кровопролитной войны. Великий Зевс продумал все до мелочей.
В мою задачу входило развязать спор, чтобы Зевс имел формальное основание отправить спорщиц к Парису и тем самым противопоставить Трою Элладе.
И какое бы решение ни принял этот глупый пастух, кого бы он ни выбрал прекраснейшей, другие спорщицы навсегда возненавидят его самого и его поганую Трою.
Зевс не оговаривал, каким образом я должна развязать спор. В моем арсенале несколько десятков способов развязать спор или даже затеять драку. Они сгруппированы по количеству спорящих в три раздела. Там, где спорят двое, используются одни способы, где трое — другие, где более трех — третьи. В данном случае спорящих должно было быть именно трое — так задумал великий Зевс.
Что касается яблока раздора, то это моя придумка, это мое ноу-хау. Мне лично самой льстит тот факт, что яблоко в дальнейшем неоднократно фигурировало в истории человечества. Именно яблоком, а не мандарином или персиком прельстил Змей-искуситель простушку Еву. Потом с яблоком, что называется лоб в лоб, но с пользой для науки столкнулся Исаак Ньютон. Возможно, были и другие не менее значимые яблочные истории. 
Труднее всего мне было не яблоко достать из особо охраняемой территории, из садов моих сестер Гесперид, а уговорить Аида, чтобы дал попользоваться его шапкой-невидимкой. Пришлось наобещать ему сорок коробов.
Лично я собой довольна. Посмотрим, что скажет Зевс. 

                                                           ***
Елена Добровенская: сила света

Дальневосточная писательница Елена Добровенская известна далеко за пределами Хабаровска. Автор песенных сборников, книг для детей и взрослых, театральных пьес, сценариев к телевизионным фильмам, радиопередач. А еще редактор отдела поэзии журнала «Дальний Восток», замечательная мама, надежный друг и удивительно светлый человек

Мне всегда везло на людей, с самого рождения. Детство прошло под знаком музыки, потому что дедушка был музыкантом, а папа — еще и композитором и поэтом. Если находишься в атмосфере творчества, начинаешь сочинять, и это естественно, как дышать. Но кроме родителей и дедушки с бабушкой, у меня еще была вторая мама — тетя Тамилла, выдумщица и мастерица на все руки. Многое во мне от нее. Тети Тамиллы давно уже нет, но она продолжает светить.

Семья всегда помогала бездомным животным. У меня были подопечные — кошки и собаки, которых я подкармливала. Увидела как-то грустную псину и повела домой. Накормила, постелила чистую простыню и уложила спать. Когда родители вернулись, они объяснили мне, что так делать нельзя. На что я ответила: «Вы же учили меня любить животных!». Они не знали, что сказать. Сейчас делаю мало и, думаю, настала пора помогать больше. 

Преподаватели филологического факультета бывшего пединститута, который я оканчивала, давали не только настоящие знания — они учили нас думать. Юрий Викторович Подлипчук — театрал, уникальный преподаватель, переведший «Слово о полку Игореве». Сергей Иннокентьевич Красноштанов — ныне профессор — преподавал устное народное творчество, Мира Терентьевна Сабанцева рассказывала о Шекспире, как о своем знакомом. Это те люди, которые «расшевеливали» душу. 

Жизнь — это постоянная учеба. Мне странно слышать, как некоторые заявляют о своей безупречности и иногда даже гениальности. Или когда кричат о том, что они писатели и нуждаются в особых привилегиях. А человек ведь растет на протяжении всей жизни, у развития нет конца, и никакие звания и регалии не помогут плохому тексту стать хорошим.

Семья для меня всегда стояла на первом месте. И, думаю, так и должно быть. Никакие дела никогда не были важнее родных и близких. Часто люди не находят времени на общение с детьми. Я его находила всегда и горжусь тем, какая у меня дочь. В два месяца отдала ее на подводное плавание, занималась с ней сама, а сейчас мы плаваем вместе. Ей многое дано, но главное — она хороший человек.
Журнал «Дальний Восток», в котором я имею честь работать, — уникальное издание. Журнал российский и представляет лучших авторов страны, но все же в первую очередь печатает дальневосточников. Дружу со многими поэтами со всего света. В Год литературы наш журнал получил знак отличия «Золотой фонд прессы». И в этом году мы издали альманах для детей «Вместе ДВ», редактором которого я являюсь. Спасибо всем, кто в наше нелегкое время помог сотворить этот альманах. Вы чудо, так и знайте!

Творчество часто спасает людей. Хороший пример — история моего товарища Станислава Михайленко. Он не может работать руками, не встает с инвалидного кресла и не говорит. При этом научился печатать пальцами ноги и сочиняет очень жизнеутверждающие стихи.  Это пример того, как жить и не сдаваться.

Очень люблю «людей музыки». Огромное количество песен написано с разными композиторами. С уникальным Александром Новиковым — гимн «Звезды дальневосточной сцены» и песни к спектаклю по моей пьесе «Потерянный дом». А еще песни ко многим другим спектаклям. Константин Дусенко — это, конечно, «мой» композитор. Вместе мы сотворили мюзикл «Любовь, мэм», программу для ансамбля «Дальний Восток» и песни к разным спектаклям. С композитором Дмитрием Голландом создали песни к моей пьесе про Вредню. Всех песен не упомнишь, их очень много. Вот недавно с Романом Романовым выпустили сборник песен «Так начинался джаз». 

Сценарии — отдельный пласт моего творчества. Один из наиболее ярких — к телевизионному фильму «Мой мир», за который оператор Юрий Аполлонов получил первую премию среди операторов Сибири и Дальнего Востока. Мы вместе буквально прожили эту работу. Когда Юрий получил признание, он сказал мне: «Если бы не было такого сценария, не было бы таких съемок».
Работа на радио — запоминающаяся страница в моей биографии. Я делала разные программы, но самой главной была и остается передача «Остров Где-то-тут». Это детский проект, с которым связано море эмоций. Откликались не только дети, но и родители. Некоторые люди до сих пор хранят записи, и это приятно. 

Каждый человек, встречающийся в жизни, что-то отдает тебе, а ты — ему. Так было и когда мы работали с Татьяной Гогольковой над передачей «Остров Где-то-тут». Эта замечательная актриса научила меня говорить за разных персонажей, быть не только автором но и актрисой.
Сейчас очень важны стихи и проза для взрослых. Многие называют меня детским писателем, а я в большей степени писатель взрослый, особенно сейчас. «Лета к суровой прозе клонят». Да и стихи, слава Богу, не оставляют. И иногда это трагические стихи.
Мечтаю написать либретто к большому мюзиклу. Сейчас готовлю несколько новых проектов. Главное, чтобы в мире не было войны, а близкие были здоровы и счастливы. Это мои главные мечты, и это то, что необходимо каждому человеку, не важно, писатель он или нет.
Укусила пчелка собачку (из цикла «Ёлкины рассказы»)

Из глаза, зеленого и круглого, все никак не выкатывалась слеза. Она застыла, сама зеленая и круглая, и блестела, как лысина главного редактора.
Главный редактор был человеком талантливым, даже очень. Он хотел изменить если не мир, то толстый литературный журнал, и желательно дней за пять.
— Что мы, не боги, что ли? — эта мысль выкуклилась и висела блеклой бабочкой-капустницей на его мощном лбе Сократа. Ну ладно, не на лбе, а на лбу! Впрочем, иногда Ёлке казалось, что у него два лба. Когда он орал, начиналось небольшое землетрясение, падали рукописи и авторы. Иногда, упав, авторы поднимались с пола с головокружением и, бессильно грозя слабыми кулачками, уползали навеки. Впрочем, некоторые из них писали анонимки.
Анонимки часто были талантливее, чем их рукописи. Одну такую Ёлка запомнила. В анонимке хорошим языком филологически подкованного автора были перечислены все недостатки редакторов журнала, начиная с их неправильного расположения в материнской утробе. Видимо, писавший с особым вдохновением автор думал, что у всех редакторов была одна общая мать, которой сделали-таки кесарево сечение.
И вот сейчас Ёлка никак не могла заплакать и глядела на орущего и брызжущего слюной Главреда, который орал что-то невнятное на итальянском, а может, на испанском? Но это был точно не французский. Когда возникла пауза, она умудрилась выдавить:
— У меня в отделе все в порядке!
И все-таки заплакала.
Она любила читать, но в последнее время все чаще в памяти застревали не сюжеты и не филологические игры и языковые достоинства текстов, а песенки примерно такого содержания:

— Мама сшила мне штаны
Из березовой коры,
Чтобы попа не чесалась,
Не кусали комары!

Посреди важных бесед или заседаний, не вспоминая авторов книжки, в которой была напечатана песенка, сидела и твердила, как попугай: «Мама сшила мне штаны…». Вот и сейчас, когда Главред налился малиновым цветом и стал похож на закат, а зеленая (в цвет глаз) штора забилась в истерике, она, глядя прямо в лицо малиновому лысому мужчине, внятно и четко, разделяя слова на слоги, продекламировала:
— Ма-ма сши-ла мне шта-ны Из бе-ре-зо-вой ко-ры, Что-бы по-па не че-са-лась, Не ку-са-ли ко-ма-ры!
Малиновый мужчина охнул, согнулся напополам, как от сильной боли, и бежал из кабинета.
А Ёлка испугалась.
— Уволят к чертовой матери! — тоскливо подумала она, а потом ничего, развеселилась.
Ветер стих, штора пришла в себя, Ёлка подошла к окну и вспомнила, как тетя Варя доила козу.
Местный драматург, умудрившийся опубликоваться во Франции и к этому времени уже благополучно обитающий в Москве, писал ей:
— Только не о деревне! О чем хочешь, а о деревне — ни-ни! Это сейчас не актуально, не модно.
Люди писали мистические триллеры и всем миром, в основном провинциальным, клепали сценарии сериалов. Тетя Варя доила Козу. Коза была удивительная и смахивала на корову — во-первых, она тоже давала молоко, во-вторых, характер у нее был на редкость спокойный — не блудливый и не бодливый.
Тут приятные размышления Ёлки прервались, потому что в кабинет (маленький совсем такой кабинетик) вошла дама с каменной улыбкой на ярко накрашенном лице.
— Все, добра не жди, — Коза испарилась из светлых мыслей Ёлки, и ей захотелось стукнуть молотком по крашеным губам и разбить каменную улыбку посетительницы.
Дама шагнула к столу, заваленному рукописями. Легким движением она извлекла из объемной сумки (вмещается булка хлеба, бутылка и три книги) объемистую рукопись.
Губы шевельнулись, и начался камнепад.
— А не вы ли это Алена Игоревна? — сурово вопросила дама.
— Не, я Ёлка, — чуть не пискнула Ёлка, но вспомнила, что она при исполнении, что лет ей уже… она привычно забыла о своем среднем возрасте, и что Алена Игоревна — это именно она и есть, в чем ей и пришлось признаться.
— Мне вернули рукопись, — тяжело выговорила дама, упирая на слово «мне».
Ёлке сильно захотелось к Козе.
— Тут написано: «рукопись журнал не заинтересовала»!
Дама надвинулась и нависла над редактором выдающимся бюстом.
— Шестой, — слабо бормотнула Ёлка.
— Что-о-о?
— Размер, — погромче выговорила Алена Игоревна.
— Немедленно! Ведите! Меня! К Главному! Редактору!
И Алена Игоревна поплелась вместе с дамой к Главреду.
Когда они постучали и зашли, Главред, он же Ник.Ник, пил кофий (да, знаю, кофе — он, и пишется «кофе». Но что же я сделаю, если это правдивое повествование, а Ник.Ник. пил именно кофий?).
— Гав! Гав! Гав! Гав! Гав! — любезно поздоровалась дама. Камнепад превратился в лавину.
Ёлка узнала много нового о себе. Лысина Ник.Ника стала зеленой. Явственно запахло весной. Запела птица. Зеленый свет становился зловещим.
— Прямо светофор какой-то, — мелькнуло в голове у несерьезной Алены Игоревны.
Главный редактор, все еще зеленея, доверительно положил руку на плечо внушительной дамы и, преданно глядя ей в глаза, проговорил: «Мама сшила мне штаны из березовой коры…».
У дамы закатились глаза. В ужасе она поглядела, ища поддержки у омерзительной редакторши. Но та, ни секунды не задумываясь, с теплым оттенком в голосе и с выражением чтеца выговорила:
«Укусила пчелка собачку
За больное место… за пятку.
А собачка стала тут плакать:
Как же я теперь буду какать?»

Дама повернулась и бросилась к двери. Больше в редакции ее никогда не видели. А Алена Игоревна пошла себе работать. Разложив восемь рукописей, написанных, как под копирку, где рифмующим не терпелось сообщить о том, что  город — часовой, тайга шумит, как море, а свечи плачут, Ёлка опять вспомнила Козу.
Коза дружила с кошкой Муркой и звалась Нюркой. Они часто вели беседы, а Ёлка подслушивала и подглядывала, лежа в кустах, как партизан. Однажды ее застукала тетя Варя, жуткая матершинница, и так виртуозно отматерила, что бедная журналистка почти плакала.
— Не взяла диктофон, дурища! — ругала она себя последними словами. Тетя Варя была единственным человеком на Земле, мат в устах которого казался цветущей сакурой, а не грязными булыжниками. Она была неграмотной, а когда ругалась, вплетала в свою речь такое количество прибауток, пословиц, поговорок и частушек, что было ясно: сочиняет на ходу, поет как птица.
Светлые воспоминания опять прервал стук в дверь.
Зашел длинношеий юноша и кинул на редактора томный взгляд.
— С кем, с кем я могу поговорить о духовном?
— Наверное, он давно не ел, — подумала Ёлка, — надо чаем напоить, а то упадет еще.
После каменноулыбчивой дамы все люди казались ей милыми и приятными.
Читать мысли юноши было тоже легко и приятно. В голове у него была полная каша из Карлоса Кастанеды (а-а-а, «точка сборка» сознания! Опять! Опять!), Ошо («В ту ночь я умер, и я возродился. Но человек, который возродился, не имел ничего общего с тем, который умер») и даже из «Розы мира» Даниила Андреева (а вот это уже интересно! Мальчик всерьез читал «Розу мира»!).
Надо сказать, что Ёлке нравился Даниил Андреев. Почти так же сильно, как Коза. Она перестала читать мысли юноши и завела с ним трепетную беседу.
— Скажите, — самым светским тоном спросила она, — вам нравятся козы?
Молодой человек, которого звали Дима, поперхнулся чаем (из лепестков суданской розы с мелиссой лимонной, собранной в полнолуние, «когда звезда с звездою говорит»), прокашлялся и протянул молодым баском:
— Э-э-э-э…
— Наверное, он не хочет говорить про коз… Странно… А мне показалось, что мы так похожи, — подумала Ёлка. И торжественно произнесла:
— При рождении человек податлив и слаб. Умирая — тверд и крепок. Травы и деревья гибки и податливы при жизни, а умирая, становятся сухи и ломки. Поэтому твердое и сильное идет стезей смерти, а податливое и слабое — стезей жизни.
— А козы? — шепотом спросил мистик Дима. В этот волнующий момент дверь распахнулась, и в кабинет ворвался человек с всклокоченной неровно растущей рыжей бородой и безумным взглядом провидца. Простирая к ним руки с траурной каймой под ногтями, бросив перед тем на пол грязный заляпанный рюкзак и благоухая козлом (не козой, прошу заметить), он воскликнул:
— Лес амурский у нас знаменит,
Виноградной лианой повит!
А в лесу я — единый поэт
И поэтому я знаменит!

А? А? Гениально? Сам знаю! Дайте гению сотню! Я верну! Верну!
Казалось, что глаза его цыганские сейчас упадут на пол рядом с рюкзаком, так он ими ворочал. Дима вздрогнул всем длинным телом и в первобытном ужасе достал 500 рублей, которые тут же исчезли в широкой лапе гения. И гений, парадоксов друг, испарился. А дух козла остался. Пришлось открывать форточку.
— Прости, — сказала Ёлка Лао-Цзы, который с любопытством наблюдал за всем происходящим.
Мудрец улыбнулся.
— Тут-тук-тук, — раздался стук. — Это я! Вы мне назначили!
Зашла девушка в красном пальто. Дима неловко стал прощаться. Солнце катилось яблочком по синему блюдечку неба. Рабочий день стремительно катился к финалу.
— Скоро лето! — подумала Алена Игоревна, делая вид, что она — дама.
— Стихи о любви! — звонко сказала девушка, сняв пальто. — Или вам лучше о природе принести?
Лао-Цзы вздохнул.
— Я пойду к Козе, — сказал он и ушел.
Дверь тут же распахнулась. Сияя золотой лысиной, свежий, как одуванчик, зашел Ник.Ник. Солнцем была его лысина, и песня росла в его глазах! Он ласково улыбнулся симпатичной девушке, подмигнул и выдал:
«Укусила пчелка собачку
За больное место… за пятку.
А собачка стала тут плакать:
Как же я теперь буду какать?».

И еще раз подмигнув, отправился за Лао-Цзы. И теперь Ёлка точно знала, что ее не уволят. Что в воздухе уже вовсю пахнет летом, а значит, скоро она поедет к Козе! 
                                                                           ***

Александр Лепетухин: знакомый с детства 

Выставки дальневосточного художника и писателя Александра Лепетухина проходили не только по всей России, но и за рубежом. Его личный фонд насчитывает 103 различные работы
Я родился в Николаевске-на-Амуре, но вся моя жизнь связана с Хабаровском. Приехал сюда, когда поступал в педагогический институт на художественно-графический факультет. Сейчас являюсь членом Союза художников России, а выставки моих работ проходили в Хабаровске, Владивостоке, Чите, Петропавловске-Камчатском и Германии. Для меня живопись так же важна, как и писательская деятельность. Наверняка вы слышали о моих сказках.

«Хехцирские сказки» переиздаются уже в третий раз. Последнее издание, которое вышло в этом году, наиболее полное. Сказки продолжают печатать в епархиальной газете «Образ и подобие». Эти сказки вошли в четыре детские хрестоматии «Лукошко», их читают в школе на предмете дальневосточной литературы. За эти сказки я получил первую премию имени Петра Ершова на родине великого сказочника в городе Ишим. В «Хехцирских сказках» и тексты мои, и рисунки тоже. 

Сказки появились, когда родилась дочка Настя. Я рассказывал их, когда укладывал малышку спать. А потом они перешли к младшей дочке Маше. Позже я записал, и получилась целая книга. Мне очень нравится автор Михаил Михайлович Бахтин. Он жил в то время, когда о Боге говорить было нельзя. Поэтому в своих книгах он пишет завуалированно. Писатель создает сказочный мир по образу и подобию Божьему. Сначала он рисует своих персонажей, потом отпускает их на свободу, наблюдает, что они делают, и начинает переживать за них. Это есть и в моих произведениях.
Свои первые очерки я публиковал в газете. Меня пригласили работать в газету «Тихоокеанская звезда», там я по сей день работаю над рубрикой «Душа и творчество», в которой пишу о художниках города и свои рассуждения на тему культуры и искусства. Пишу о том, что люблю. Также у меня много публикаций в журналах «Словесница искусств», «Дальний Восток».

Я уже лет 18 пишу очерки про художников, писателей и учителей. Нашему Союзу художников в этом году исполняется 75 лет, поэтому кроме выставки решили выпустить книгу очерков. Хорошо, что даже во время кризиса Министерство культуры выделяет деньги на создание книги.
Еще пишу сказки для взрослых. Они тоже смешные, называются «Сказки нашего прихода». Я никаких мер не предпринимаю, чтобы что-то издавалось, так складываются обстоятельства и находятся люди, которые помогают моим рукописям выйти в свет. 
Как и все художники, люблю признание и оценку. Всем творческим людям нужно производить впечатление, чтобы о них знали. Если известный творческий человек не будет полгода появляться на публике, то его заменит кто-то другой, поэтому всегда нужно заявлять о себе. Хотя это, конечно, портит характер.

Раньше мне казалось, что чужие удачи — это мои неудачи. Некоторые люди пребывают в таком состоянии. Но, оказывается, если к людям относится лучше, то и они начнут так же относиться к тебе. И ты оказываешься в кругу хороших людей. А если ты продолжаешь быть скрытным и завистливым, то это проявится в мелочах, и люди отвернутся от тебя. 

В отношении литературы я не люблю длинные «дистанции», работаю только на короткие. Очерки, сказки объединяются в циклы, я даже и не планирую это, все само так получается. У меня был цикл очерков о любви, сейчас пишу о земной жизни Иисуса Христа. Цикл называется «Путь».
Для меня гармония — это конкретная практика. Если пишу картину или текст, то чувствую, получается достичь гармонии или нет. 
Вдохновение — это когда ты что-то увлеченно делаешь, как ребенок. Настоящее вдохновение — это контакт с духовным миром. Писатель должен пребывать в мире, который он создает, но другая половинка его сознания должна трезво понимать, что вокруг происходит. 
Когда работаю, смотрю, получается у меня или нет. Если не получается, то откладываю и пытаюсь написать по-другому. Бывает, увидишь хорошую фразу и начинаешь разворачивать сюжет дальше. Так «по кусочкам» собираешь текст. Главное — получать удовольствие от работы. Если тебе интересно, то читатели это почувствуют. 

                                                                                       ***
Василий Ефименко: произведения с японскими мотивами

Со дня рождения Василия Михайловича Ефименко в этом году исполнилось сто лет. Все творчество талантливого писателя, журналиста и переводчика пропитано духом войны с Японией, в которой он принял непосредственное участие
Сталинградская юность 
Василий Ефименко родился в 1915 году в Днепропетровске на Украине. Известно, что в 1933 году молодой писатель работал на Сталинградском тракторном заводе и заочно учился на инженера в Харькове. По словам Юрия Ефименко, сына писателя, «поколение отца умело все». Молодого Ефименко отличали любознательность и интерес к жизни. Он отлично плавал, играл на банджо, увлекался фотографией. 
Привычный уклад жизни изменила сталинская Конституция 1936 года, сделавшая службу в Красной армии обязательной для всех молодых людей, достигших двадцати одного года. Ефименко направили в 13-ю казачью дивизию на Дону, в танковые войска, пользовавшиеся большой популярностью из-за обилия в те годы танковых заводов.
— Честно говоря, никогда не думал стать кадровым военным, — писал Ефименко в своих мемуарах. — Мечтал о другом, а отдал армии двадцать лучших лет жизни. И нисколько об этом не жалею. 
После окончания курсов младших командиров в 1938 году будущий писатель попал на Дальний Восток в качестве командира учебного танкового взвода. Причиной тому послужило укрепление танковых сил региона после известных событий на Халхин-Голе. 

Неслучайная встреча 
В истории любви писателя и его жены Дины Николаевны была не одна встреча, а две. Впервые свою будущую супругу Василий встретил в середине 1930-х годов в Сталинграде. Хотя родилась она в Симбирске (сейчас город Ульяновск), но позже с семьей переехала в Сталинград. Ее отец работал на одном заводе с Ефименко, благодаря чему они и познакомились, а позже подружились. Вторая их встреча состоялась уже через два года в Хабаровске. Отец Дины получил работу на заводе имени М. Горького, и шестнадцатилетняя девушка оказалась в дальневосточной столице, где по стечению обстоятельств в это же время служил юный писатель. 

Спецподразделение 
Умных и толковых людей на военной службе замечали быстро. Благодаря своей образованности и интеллигентности вскоре Ефименко из танковых войск попал в разведку, где его обучили японскому языку и переквалифицировали в спецпропагандиста, задачей которого было работать среди войск и населения противника. Они пытались установить контакты с японскими солдатами и колонистами, для того чтобы вывести их из Маньчжурии и депортировать обратно в Японию. А, в сущности, спасали им жизни. Ведь китайцы люто ненавидели захватчиков и при любой возможности учиняли жестокие расправы. Остановить их могли только советские пропагандисты. С помощь МГУ — мощной громкоговорящей установки — Ефименко и его сослуживцы оповещали маньчжурские города, деревни и села, о том, что японский император капитулировал и война окончилась. 
Василий Михайлович был участником парада Победы над Японией, прошедшего 16 сентября на привокзальной площади Харбина. Инициатива его проведения принадлежала Сталину, а на самом торжестве присутствовал главнокомандующий на Дальнем Востоке, маршал Советского Союза А. Василевский. После этого советские войска стали покидать территорию Манчжурии. 
Спустя годы в Японии, уже в составе делегации, Ефименко гулял по Токио, и его окликнул случайный прохожий. «Майор, майор» — по-русски закричал японец. Он узнал в Василии Михайловиче своего давнего спасителя и благодарил за то, что в 1945-м тот помог ему сохранить жизнь. 
За заслуги на войне Ефименко удостоен трех орденов — Отечественной войны I степени, Красной Звезды, Знаком Почета и 12 медалей.

Мирное время 
Василия Михайловича отличало одно редкое в нынешнее время качество — он постоянно что-то читал. За жизнь собрал огромную, десятитысячную библиотеку. Даже за несколько часов до смерти он читал В. Драгунского «Мы — танкисты». 
В 1957 году благодаря личному ходатайству Н. Рогаля, главного редактора журнала «Дальний Восток», Ефименко смог уйти с военной службы и посвятить себя литературному делу. В те годы писатель работал в отделе критики «Дальнего Востока», трудился для «Тихоокеанской звезды», «Суворовского натиска». Много писал, шлифовал свои очерки, помогал начинающим авторам. Современники утверждают, он обладал большим человеколюбием и добрым сердцем. В то же время главной темой творчества писателя стала война с Японией. Воспоминания о японских солдатах, событиях той эпохи. Наиболее известная книга писателя — «Ветер богов». Она рассказывает историю летчика-смертника — Эдано Ичиро, прошедшего трудный путь от фанатика-самоубийцы до члена коммунистической партии, борца за мир и дружбу между японским и советским народами. Ефименко лично встречался с камикадзе, изучал их душу и помыслы. 

Отлично знавший японский язык и обычаи, Василий Михайлович был одним из редакторов и самых «звездных» авторов «Японской газеты» («Нихон симбун»). Она издавалась специально для оставшихся на территории Союза японских военнопленных. Также он много лет был заместителем председателя общества дружбы с зарубежными странами и часто бывал в Японии. Многие произведения Ефименко, например «Приведение с Гуама», «Операция «Восходящее солнце», рассказывают о жизни и смерти японских военных. 
Наследие, которое оставил Ефименко как писатель, японовед, знаток восточной души, уникально. Будучи непосредственным участником исторических военных действий, благодаря своему таланту он смог сохранить их истории для потомков живыми и правдивыми на страницах своих книг. 
                                                                 ***
 

42
0
Ваша оценка: Нет


Отправить комментарий

ВОЙТИ С ПОМОЩЬЮ
Ваше имя
Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
Комментарий
By submitting this form, you accept the Mollom privacy policy.

Комментарии