Минуя детство

Текст: 
Надежда Меркушева

 

Я родом не из детства — из войны.

И потому, наверное, дороже,

Чем ты, ценю я радость тишины

И каждый новый день, что мною прожит.

 

Я родом не из детства — из войны.

Раз, пробираясь партизанской тропкой,

Я поняла навек, что мы должны

Быть добрыми к любой травинке робкой.

 

Я родом не из детства — из войны.

И, может, потому незащищенней:

Сердца фронтовиков обожжены,

А у тебя — шершавые ладони.

 

Я родом не из детства — из войны.

Прости меня — в том нет моей вины…

 

Ю. Друнина

 

 

Французский писатель Сент-Экзюпери говорил о себе, что он родом из детства. Дети, пережившие Великую Отечественную войну, с полным правом могли сказать о себе, что они родом из войны. Минуя детство, им пришлось стать взрослыми, узнав все про жизнь и выживание. 

Посвящается всем детям войны, пережившим тяжелые годы и погибшим, потому что взрослые решили играть по своим, страшным правилам.

 

Будучи в гостях у Варвары Ивановны Лопушковой (Участница ВОВ. Несколько послевоенных лет проживала в Польше. В сентябре 1945 года работала медсестрой в госпитале женского католического монастыря.), я просматривала ее альбомы и в одном из них увидела жуткую фотографию. Две девочки в состоянии крайнего истощения. Короткие «ежики» на голове. Огромные недетские глаза. Подпись — 01.10.1945, Варшава, Лиля и Света. Волей войны эти девочки были заброшены на чужбину. Сначала в Польшу, затем в Америку. Бывает, что рассказчики что-то приукрашивают или, наоборот, добавляют драматизма, но это не тот случай. Правда порой бывает куда удивительнее любого вымысла. 

Из воспоминаний Варвары Ивановны Лопушковой 

Было время вечерней молитвы, обязательной лишь для монастырских сестер, я вышла прогуляться во двор и услышала вой сторожевого пса. Он был привязан ремнем к собачьей будке и рвался как безумный. В ярости пес грыз ремень, и тот, не выдержав, лопнул. Гигантскими прыжками пес домчался до часовенки и у дверей вдруг попятился назад. Из-под тяжелых дверей на каменные ступени стекала красная лужа. Стараясь в нее не ступить, пес заскулил и закрутился на одном месте, затем уперся передними лапами в дверь. 

Я подбежала к уже распахнутой двери. В луже крови лежала сестра Лорен. Я развернулась и пошла обратно. Нужно было сообщить о случившемся. Когда я поравнялась с кустарником, мне послышались странные звуки, похожие на шепот. Прислушавшись, разобрала фразу на немецком языке: 

— Фрау, подойдите сюда, пожалуйста! 

Оглянулась — никого. Снова шепот и немецкая речь.

— Фрау, я вас умоляю, подойдите к нам.

Обогнув кусты, я увидела двух человечков в длинных полотняных рубашках. Подавив страх, задала им вопрос тоже на немецком:

— Кто вы? 

— Девочки. Из лагеря Майданек. 

— Почему из лагеря? Разве немецких детей отправляли в лагеря? 

— Мы — русские. 

Я перешла на русский язык. 

— Тогда почему вы говорите на немецком? 

— Здесь все так говорят. А почему вы говорите на русском? 

— Я — русская. Девочки, но войны уже нет четыре месяца! Почему вы здесь? 

— Нас оставили в больнице и никак не могут вылечить. А сегодня утром туда пришла фрау Шенхель. В Майданеке она убивала детей. Мы подумали, что она пришла за нами, и убежали. Во дворе мы увидели телегу с сеном и спрятались там. Фрау вышла из больницы вместе с нашей медсестрой Зосей. Они сели на телегу, и мы не успели убежать. Когда фрау Шенхель с Зосей ушли, мы остались здесь. Ведь мы не знаем дороги назад. 

Девочки тяжело дышали, и в их глазах плескалось столько страха, что сами глаза казались огромными. Я почти ничего не поняла, но решила повременить с вопросами. Для начала нужно было успокоить девочек. Я опустилась на колени и сказала: «Ну, давайте знакомиться». Они прошептали свои имена: «Лиля. Света».

— Вы видели, куда пошли Зося с вашей фрау? 

— Фрау не наша! Она нас убьет, если увидит. Зося тоже может убить. У нее был нож и руки в крови. Мы видели, как Зося выбросила нож и вытерла руки о сено. Она сильно ругалась и плакала, потом куда-то убежала. Но фрау Шенхель из домика не выходила. Этот домик вон там! 

Девочки показали рукой на часовенку и замолчали.

— Вы видели, куда Зося бросила нож? 

Они повернулись в сторону забора. Я отправилась туда и почти сразу увидела нож. Рядом валялись клочки бумаг и разорванные фотографии. Сняв с головы платок, я собрала в него все обрывки бумаг и фотографий. Завязав платок узлом, я вернулась к девочкам. Увидев меня, они потянулись ко мне и прошептали: «Мы так испугались. Думали, вы уже не вернетесь». Девочки еле держались на ногах. 

— Ну что, пойдем ко мне в гости? 

Они были легкими как пушинки. Я взяла их на руки и понесла в свою келью. Вечерняя молитва еще не закончилась, и я, устроив девочек, пошла в трапезную за водой и хлебом. Девочки, свернувшись калачиком на полу, спали. Я перенесла их на кровать и пересела к столу. К счастью, мое дежурство в госпитале закончилось. 

Высыпав на столик клочки бумаг и фотографий, я зажгла еще одну свечу. Покопавшись в клочках, нашла две половинки одной фотографии. Приложив одну часть к другой, я получила портрет девушки в нацистской форме. На голове — пилотка, на плечах — погоны, на груди — крест. Это была не копия монахини Лорен, это была она сама. Меня затрясло. Как можно назвать это место святой обителью, если в ней живут убийцы? 

Ночь прошла в размышлениях. Решила, что не буду требовать правосудия или сама карать убийц, как это сделала Зося. Просто увезу отсюда девочек. На рассвете я пришла к настоятельнице монастыря.

— Матушка, помогите мне и двум маленьким узницам Майданека добраться до Варшавы. Я не могу рассказать вам, как они оказались у меня, но жизнь девочек в опасности. 

— Дитя мое, мне жаль, что ты нас покидаешь, но, видимо, так нужно Господу Богу. Попрощайся с сестрами, затем возвращайся к себе и никуда не выходи, пока тебе не передадут письмо. Я напишу, что делать дальше. Постарайся выйти отсюда так, чтобы девочек никто не увидел. Так будет лучше для всех. Видит Бог, время добра и истины еще не настало. 

 Матушка перекрестила меня и строго сказала: «Ступай себе с Богом». Я простилась с сестрами и удалилась в свою келью. Когда я попыталась разбудить девочек, Лиля закрыла голову руками и сжалась в клубочек. 

— Лилечка, не нужно меня бояться. Я не сделаю больно ни тебе, ни Свете. 

Услышав свое имя, Света открыла глаза и двумя руками вцепилась в Лилю. Я отвернулась, чтобы вытереть слезы. Когда до полуночи осталось несколько минут, в дверь постучали. Тут же в щели показался конверт. В нем было два письма. Одно из них было адресовано мне. 

— В полночь за калиткой у часовни будет стоять телега. Мой человек отвезет тебя к Ядвиге. Эта молодая женщина сейчас в Варшаве. Она помогает больным и сиротам. Прими как дар Божий все то, что она сделает для тебя и твоих подопечных, а я буду молиться за всех вас, пока жива. Храни тебя Господь, милая! 

В полночь с девочками на руках я вышла на дорогу. Шумели деревья, вдалеке ухали совы и филины. Было сыро и холодно. С телеги соскочил мужчина и без слов взял у меня спящих девочек. На мягком душистом сене я нашла три теплых одеяла, сумку с едой и мешок с вещами. Я надела на девочек теплые кофты, уложила их, укрыв одеялами, и легла рядом. 

В Варшаве телега остановилась возле разрушенного особняка. Одно его крыло было восстановлено, во втором велись работы. Я подошла к строителям и спросила хозяйку. Один из них провел меня в дом и оставил в гостиной. Ко мне вышла женщина в простом черном платье. 

— Кто вас прислал ко мне? 

Я подала Ядвиге, это была она, письмо от матушки и, пока женщина читала его, рассмотрела гостиную. Неброские ковры на полу, картины на стенах, несколько кресел и диванчиков. Было тепло и уютно. Я успокоилась, потому что поняла — нам здесь обязательно помогут. Закончив читать письмо, Ядвига предложила завести девочек в дом. 

Поздней ночью у нас с Ядвигой состоялся разговор. Женщина начала его с рассказа о себе. 

— Перед самой войной я вышла замуж и уехала в Америку. В Польше оставались мама, бабушка и младший брат. За океаном мы жили слухами о жестокости нацистов, но насколько это чудовищно, узнали много позже. Трагедия Перл-Харбора втянула в войну Америку. Мой муж был сбит в небе над Окинавой. Я осталась одна и, как только представился случай, поехала в Польшу. В разгромленной Варшаве я не нашла ни семьи, ни дома. Чувство вины перед родными не оставляло меня ни на минуту. У меня были деньги и, вернувшись в Америку, я создала фонд помощи пострадавшим в войне. Мы находим спонсоров для сирот и больных из Европы, затем я приезжаю в Варшаву и пароходами отправляю в Америку людей, согласных на переезд. Вас устроит такой вариант? 

— Нет, нам нужно вернуться домой, в Россию. 

— Девочки что-нибудь рассказывали о себе?

— Они ничего не расскажут, пока не избавятся от страха. 

— Как девочки попали к вам? 

Я рассказала о сестре Лорен. Ядвига, обхватив руками голову, простонала: 

— Боже, но этого не может быть! 

Я вспомнила, как матушка сказала, что будет лучше, если в монастыре девочек не увидят. Выходит, что ей было известно о прошлом сестры Лорен. Возможно, в монастыре скрываются и другие убийцы. 

Почувствовав мое настроение, Ядвига поспешила закончить разговор. 

— Знаю хорошего детского врача и утром попрошу его срочно прийти к нам. У пана Иозефа своя клиника. Я оплачу любое лечение. 

— Ядвига, может, не стоит торопиться с врачом? Пусть дня два девочки поживут здесь и привыкнут к новой обстановке. Вы же видите, как они напуганы!

— Тем более, им срочно нужен врач. 

Утром меня разбудили — пришел пан Иозеф. Я пошла за девочками. В комнате их не было. Вернувшись в гостиную, без сил опустилась в кресло. Ядвига прошептала: 

— Я видела, как на пороге скользнули две тени, но подумала, что это мне кажется. 

Пан Иозеф добавил: 

— Когда я подходил к дому, мне тоже показалось, что из крайнего окна на меня смотрели. Теперь я в этом уверен. Нужно найти девочек, они не могли далеко убежать! 

Мы с Ядвигой бросились во двор. В нескольких шагах от дома лежала Света. Я подняла потерявшую сознание девочку, внесла ее в дом и передала доктору. Тот склонился над ребенком. Я вернулась во двор — Лиля как сквозь землю провалилась. Мы искали ее целый день, а вечером во двор забежал пес и стал носиться вокруг пустой собачьей будки. Пса прогнали со двора и фонарями осветили будку. В ней, закрыв руками голову, лежала Лиля. В тот же вечер девочек увезли в клинику, я осталась с ними. К Ядвиге мы вернулись через месяц. 

Как же трудно было с девочками! Лиля и Света разучились улыбаться и радоваться, но война отучила их и плакать. При появлении в доме чужого человека их глаза становились огромными. В них оживал страх. Ядвига все чаще возвращалась к теме «Америка». Она пыталась убедить меня, что девочек нельзя отправлять в Россию. 

— Они еще не стали взрослыми и потому не смогут жить среди них. Но девочки не смогут жить и среди детей — война украла у них детство. Неужели вы думаете, что без времени состарившиеся дети смогут найти свое место в жизни без посторонней помощи? А помочь им будет некому! Страна первым делом начнет восстанавливать города. 

Я отказывалась продолжать подобные разговоры, но Ядвигу это не останавливало. 

— В Америке девочки будут жить среди счастливых людей. Я сама поеду с ними, и они будут со мной до тех пор, пока для них не найдется подходящая семья. Дайте девочкам шанс на счастливую жизнь! Второго шанса не будет. 

Я не могла принять решение, пока молчали девочки. Первой заговорила Света:

— Когда мы поправимся, куда вы нас денете? 

Я решилась задать ей вопрос: 

— Света, сколько тебе лет?

— Перед войной нам с Танечкой, моей сестрой-близняшкой, исполнилось 6 лет. Мама подарила нам букварь и сказала, что через год мы пойдем в школу. 

— А свою фамилию ты помнишь? Как звали твоих маму и папу? 

Когда вспоминаю рассказы девочек, сердце сжимается, а когда слушала, даже дышать не могла. От боли, ужаса, отчаяния и страха за будущее Лили и Светы. 

— Меня зовут Света Акулова. Маму звали Таисия Ивановна. Она работала учительницей в школе, а папа Михаил Петрович — шофером. Он водил большую машину. Жили мы в Сталинграде. Наша улица была узенькой, и дома на ней стояли маленькие. В центр города с красивыми широкими улицами и большими домами мы добирались на автобусе. Помню, как мы гуляли в парке над Волгой, катались на карусели и кушали мороженое в стаканчиках. Но мы редко там гуляли, ведь мама с папой работали, а мы с Таней ходили в детский сад. 

Потом началась война, и папа ушел на фронт. Мы получили от него два письма. Третье письмо было уже не от папы. Прочитав его, мама заплакала. Она долго-долго плакала и много раз повторяла, что у нас больше нет папы. Мы с Таней не могли понять, почему папы нет. Ведь он такой молодой, сильный и красивый! Тогда мы еще не знали, что на войне убивают. 

К нам приехала бабушка, а мама стала работать на заводе. В конце лета в небе появилось много самолетов с черными крестами, и с них посыпались бомбы. Мама отвела нас в подвал большого каменного дома. Там было не так страшно, как в нашем деревянном домике. 

Однажды днем, когда бабушка заснула, мы с Таней выбежали из подвала. Мы хотели посмотреть, куда падают бомбы, но ничего не увидели. Кругом все горело: земля, деревья и даже Волга. Черный дым поднимался к небу, а прямо у ног большими языками, как в сказке про Змея Горыныча, ползало пламя. Мы вернулись в подвал и больше оттуда не выходили. Потом перестала приходить мама. Бабушка сказала, что она больше никогда не придет. Маму убило бомбой. 

Когда пошел снег, нас нашли немцы. Они выгнали всех на улицу и приказали детям построиться в колонну. Бабушка не пускала нас с Таней, прижимая к себе все крепче и крепче. Вдруг она упала. Танечка сказала, что нашу бабушку и женщин, не отдававших детей, убили. Нас, детей, привели на станцию, затолкали в вагоны и закрыли двери. В вагоне было очень страшно и холодно. Мы прижимались друг к дружке и плакали, пока не уставали, потом начинали плакать снова. Когда нас высадили из вагонов, снова построили в колонну и повели. Охраняли нас солдаты с собаками. Если кто-то из детей падал, его убивали. Я хотела упасть, но жалко было Таню. Как бы она без меня дошла? Она бы тоже упала.

 Сначала нас привели не в Майданек, а в другой лагерь. Побрили наголо и заставили надеть длинные полосатые рубашки. Работать не заставляли, не били и давали кушать. Иногда даже давали сырые кусочки, похожие на хлебушек. Спали мы на длинных полках. Каждое утро нас выстраивали в шеренгу, а толстый немец проходил мимо и показывал пальцем на детей, которых уводили солдаты. 

Потом нас с Таней перевезли в Майданек. Здесь уже не было кусочков, похожих на хлебушек. Один раз в день нам приносили кислый, противный суп. Иногда делали уколы или мазали краской губы. Нас не били, пока не появилась фрау Шенхель. Она выбирала одного ребенка и била его до тех пор, пока он дышал. Однажды фрау выбрала мою Таню. Когда сестренка умерла, я хотела сама выйти к немке, чтобы она меня убила. Меня отговорила Лиля. Она сказала, что жить надо даже тогда, когда это кажется невозможным. 

Весной нас освободили. В лагерь пришло много наших солдат и командиров. Они привезли полевые кухни и стали раздавать еду. Настоящую кашу, чай и хлеб. Только ничего этого я не кушала. Мне было очень плохо. Так же плохо было Лиле и многим другим детям. Нас увезли в больницу. Потом я узнала, что мы все переболели тифом.

 

Свою историю рассказала и Лиля. Она была из Ленинграда и до войны закончила первый класс. Ее сестра Вика проучилась в школе два года. Папа девочек работал в Смольном. Лиля рассказывала, что не раз была в его служебном кабинете и видела на столе много телефонных аппаратов. У папы были помощники, секретарь и водитель с машиной. Девочка рассказывала о даче на берегу моря и домработнице. Лиля играла на пианино, говорила на немецком и французском. Когда началась война, папа посадил девочек с мамой на поезд, а сам остался работать. Мама с Викой погибли при обстреле поезда. 

Когда Лиля начинала рассказывать, как бомбили их поезд, как она поднимала маму и Вику, как ее подхватила незнакомая женщина и они побежали от горящего поезда, девочку охватывала настоящая паника. Лиля не рассказывала, как она попала к немцам, но догадаться было нетрудно. Ослабевшие от голода и горя дети были беззащитны перед злом и силой. Рассказы девочек о лагерной жизни были похожи, только Лилины — более образными. Девочка была очень умненькой, к тому же на два года старше Светы. 

Ядвига увезла девочек в конце ноября 1945 года. Дряхлый, пропахший плесенью пароход выглядел так, будто на нем путешествовали еще первые переселенцы в Америку. Те, кто поднимался на его борт, были в ужасном состоянии. Многие из них никогда не видели моря. Когда Ядвига с девочками ступили на трап, я уже не сдерживала слезы. Махала девочкам платком и кричала им «до свидания». Когда белый пароход превратился в маленькую черную точку, я уронила платок и закрыла лицо руками. Не могла видеть волны. 

Тогда я еще не могла знать того, что на пароходе Ядвига подружится с доктором Полом, их дружба перерастет в любовь, и они поженятся. Девочки останутся с Ядвигой и Полом. Когда Ядвига получит официальное подтверждение смерти отца Лили, похороненного на Пискаревском кладбище, они с Полом дадут девочкам свою фамилию. 

Первое письмо из Америки я получила в декабре 1949 года. Прочитав потрясающие новости, я не узнала ни Лили, ни Светы. С фотографии мне улыбались хорошенькие барышни, и в их глазах не было страха. ●

 

 

 

Вторую историю я услышала от Софьи Яковлевны Шикович. Она полжизни проработала в родильном доме подмосковного города Клин. Профессию детского врача Софья Яковлевна выбрала в память о своей маме. До войны Римма Леонидовна Фишман работала детским врачом в белорусском городе Пинск. В июле 1941 года ее не стало. Исчезла и Соня Фишман, а у Веры Васильевны Годуновой появилась семилетняя дочка Сонечка.

Из воспоминаний Софьи Яковлевны Шикович 

19 мая 1941 года мне исполнилось семь лет. В тот день мама испекла пирог, а папа рано пришел с работы. Я запомнила это потому, что папа, Яков Семенович Фишман, работал хирургом и приходил домой, когда я уже спала. Утром, когда я просыпалась, его уже не было. Знала, что папа делает операции и этим спасает людей. 

Пинск начали бомбить вечером. Люди побежали прятаться в лес, и мы с мамой побежали вместе со всеми. Полыхало небо, и ночью в лесу было светло, как днем. Утром мы пошли домой. 

В городе повсюду горело, а по улицам бродили люди. Кто-то искал родных, кто-то звал на помощь. Я все время плакала. Мама успокаивала меня и просила потерпеть. 

На двери нашей квартиры белел листок. Это была записка от маминого брата, дяди Семена. Он написал, чтобы мы пробирались в деревню к бабушке. Только мы с мамой вошли в квартиру, как в дверь постучали. В нашу квартиру потянулись соседи. Когда пришла Фиса со своей мамой, я увела подружку в свою комнату. 

— Фиса, давай поиграем, а то я уже устала плакать! 

— Соня, мы не можем сейчас играть. Мы должны думать, где спрятаться. Мама сказала, что скоро здесь будут немцы и убьют всех, кто спрятаться не успеет. 

Мне стало страшно. Прятаться нам с мамой было негде. Бабушка была далеко, а папа и дядя Семен ушли на фронт. Так мне сказала мама, когда прочитала записку. Мы с Фисой даже придумать ничего не успели. Женщины стали расходиться, и Фису увели домой. Когда мы с мамой остались вдвоем, она сказала: 

— Присядем на дорожку. 

— Мамочка, я не хочу уходить без папы! Давай подождем, когда он вернется с фронта. 

— Нет, нам нужно уходить сейчас. Немцы вот-вот будут в городе. Таких, как мы с тобой, они расстреливают в первую очередь. 

— Почему, мамочка? 

— Помнишь, как ты однажды пришла в слезах и сказала, что тебя обозвали жидовкой? Вот поэтому. Собирайся, доченька. 

С собой я взяла книжку про доброго доктора Айболита. Мама взяла сумку с вещами, и мы спустились во двор. Там уже стояли женщины с детьми, один из которых был грудным. Мальчик лежал на руках у мамы и был единственным, кто не плакал, когда мы покидали город. 

Командовала нами тетя Вера. Она шла первой и подавала сигналы, когда нужно было перебежать дорогу или лечь в траву. Над дорогами летали самолеты с черными крестами и не пропускали живых. Большие страшные «птицы» разворачивались и летели назад, расстреливая людей, находя даже ползущих в кювете. 

Тетя Вера повела нас полями. Стреляли далеко, где-то там — за лесом, за речкой. Казалось, что как только мы туда дойдем, нас защитят. Веселые солдаты с красными звездочками на пилотках посадят нас в машины и увезут туда, где никого не убивают. 

Потом мы шли лесом и дошли почти до реки, когда оттуда донесся громкий смех и раздалась команда на чужом языке. Тетя Вера дала знак остановиться. Я прижалась к маме, и вдруг где-то совсем рядом раздался взрыв. Все бросились в траву. Низко, почти задевая верхушки сосен, прогудели самолеты. Кто-то из мальчиков крикнул: 

— Сейчас нас разбомбят! 

Сразу несколько женских голосов: 

— Тише, малыш, тише, родненький.

Так началась наша жизнь в лесу. Здесь пугало все — особенно чужая речь. В деревнях и на дорогах хозяйничали немцы. Мы ждали ночей, чтобы забраться в нескошенное поле овса или ржи и натереть в ладонях зерен, а воды в лесу было много. 

Нас оставалось все меньше и меньше. Женщина с грудным мальчиком осталась в первой же деревне. Уже не было рядом со мной Фисы. Они с мамой ушли ночью в деревню за хлебом и не вернулись. В июле нас осталось трое — тетя Вера, мама и я. Мы продолжали путь в деревню к бабушке. Мама с тетей Верой пололи огороды и окучивали картофель. За это им давали хлеб, молоко или кусочек сала. Подолгу нигде не задерживались. 

Нам встречались разные люди. Однажды заночевали у доброй старушки. Она жила на самом краю деревни. В хате стояли печка, стол, две лавки и кровать. Еда — щи из крапивы и картошка. Она накормила нас и предложила остаться на ночь. Меня положила на печку, маму и тетю Веру заставила лечь на кровати, а сама легла на полу. Утром, когда мы выходили, она спросила:

— Девоньки, наши вернутся или полягут все?

— Вернутся, бабушка, обязательно вернутся.

— И я так думаю, что вернутся. Дождаться бы их только. 

 У последней хозяйки, злой и некрасивой бабы, мы пробыли несколько дней. Мама с тетей Верой до вечера пололи огород, а утром чуть свет снова брали тяпки. Я крутилась рядом, пытаясь им помочь, но ничего не получалось. Пересохшая земля осыпалась с корней сорняков, попадая в нос и глаза. Нечем было дышать и очень хотелось пить. Увидев, что хозяйка вышла со двора, я побежала к ведру с водой. Напившись сама, набрала в ковш воды и понесла его в огород. В это время вернулась хозяйка. Она догнала меня, отняла воду и прошипела: 

— Обойдутся. Чай, не барыни. 

Хозяйка дала мне в руки корзинку и велела собирать траву для кроликов. Когда я порезала ногу и села на землю, она тут же оказалась рядом. 

— Я не кормлю дармоедов. Думаешь, если сиротинка, так тебя жалеть будут?

Я не выдержала:

— Никакая я не сиротинка. Мой папа на фронте. Он врач и спасает наших солдат!

Хозяйка всплеснула руками и испуганно оглянулась:

— Что ты выдумываешь?

— Я правду говорю. Просто мама не хочет, чтобы чужие про папу знали.

— Так разве я вам чужая? Ой, как хорошо, что у тебя есть папа! А зовут его как?

— Фишман Яков Семенович. 

— Ну, ладно, деточка, отдохни немного, а травку потом пощиплешь!

Это было утром. Днем хозяйка ушла надолго. Она ходила к деревенскому старосте и рассказала ему, что приютила еврейку с дочкой. Вечером в дом пришли полицаи. Так мы с мамой и тетей Верой оказались за колючей проволокой. Здесь было много людей, на которых горе свалилось так же неожиданно и страшно, как на тетю Веру, маму и меня. 

Нас швырнули в конец людской цепочки, которая двигалась к писарю, сидевшему за столом. Рядом с ним стояли немецкие солдаты с собаками и прохаживались офицеры. Мы не сделали и шага вперед, как к маме подошел толстый, облезлый старик. Это и был деревенский староста, поставленный немцами. 

— Фишман? 

 Мама побледнела и кивнула. 

— К столу! Евреям не нужно стоять в очереди. 

Офицер поманил маму пальцем:

— Битте, фрау Фишман! Битте!

Мама шагнула вперед, а тетя Вера притянула меня к себе и шепнула: 

— Не отзывайся.

Староста ухватил меня за плечо:

— Тебя это тоже касается. 

 Он потянул меня к себе, а я укусила его за руку. Старик взвыл и ударил меня ногой. Я упала. Было очень больно, и я заплакала. Тетя Вера подняла меня и прижала к груди:

— Не тронь девочку! Еще раз притронешься — глаза выдеру!

Староста попятился:

— Твоя, что ли? 

— Моя, — твердо ответила тетя Вера. 

Зашумели другие женщины:

— Ах, ты, гад такой! За детей уже взялся? Погоди, наши придут, за все ответишь! 

Женщины так наседали на старосту, что он позвал на помощь полицаев. В это время мы с тетей Верой уже слились с толпой. Я хотела увидеть, куда поведут маму, но видела одни чужие спины*. (* Маму расстреляли в тот же вечер. Их было много — стариков и детей, мужчин и женщин. Евреев расстреливали и трупы сбрасывали в противотанковый ров. Кого-то прикопали землей, кого-то даже не похоронили. Тетя Вера узнала об этом на следующий день, я — после войны.)

Весь тот вечер и всю ночь я проплакала. Просилась к маме, а тетя Вера баюкала меня на руках и шептала ласковые слова. Утром нам дали такую ужасную кашу, что тошнило только от одного ее вида. Очень хотелось пить, но воду наливали в пустую плошку, а вываливать кашу на землю не разрешали. Я осталась без еды и воды.

Женщинам раздали лопаты и заставили рыть траншею вдоль колючей проволоки. Детей не трогали. Мы сидели, сбившись в кучку, и смотрели, как в лагерь загоняли новых людей. Женщины плакали и просили отпустить к малым деткам. Одна старушка встала на колени и, протягивая руки к небу, закричала страшным голосом: 

— Господи, если ты слышишь, спаси детей! Не дай умереть им, Господи! 

К старушке подбежали две девочки. Они хотели поднять ее, но не успели. Автоматная очередь уложила на землю всех троих. Мы, дети, уже не плакали, только всхлипывали. Женщины продолжали рыть траншею. Когда хлынул дождь, они побросали лопаты и бросились под навес, загоняя туда детей. Полицаи стали выгонять людей под дождь. Поднялся шум. 

Застрочили автоматы, и все затихло. Несколько женщин остались лежать на земле, остальные вернулись в траншею. Дети остались под навесом. Мы еще ниже опустили головы и теснее прижались друг к другу. 

Дождь, не переставая, лил весь вечер и ночь. Навес грозил обвалиться, и женщины поднялись в полный рост, пытаясь его удержать. В глаза бил свет установленных у проволоки фонарей. Мимо прохаживались солдаты в пятнистых плащах, у проходной будки стояла кучка офицеров, а в двух шагах от них лежал мальчик в белой рубашке и красных трусиках. 

Его убили, когда он проснулся и пошел искать маму. Он звал ее и шел на свет фонарей. Потом раздалась автоматная очередь, и завыли женщины под навесом. 

В следующие годы я видела картины намного страшней, но кадры второй ночи за колючей проволокой в 1941 году запомнились мне ярче остальных. Иногда мне говорят:

— Что ты могла запомнить в свои семь лет! 

Многое! Как любой другой ребенок, на глазах которого свершилось сильнейшее зло. Из всей нашей семьи Фишман осталась только я одна, но звали меня уже Соней Годуновой. Это была фамилия тети Веры. Нам с ней повезло — мы остались живы. ●

 

 

 

Третью историю мне рассказала Ольга Анатольевна Фокина из Краснодара. Много лет офицерская жена кочевала с мужем по гарнизонам Сибири и Дальнего Востока. Бралась за любую работу, которую можно было найти в военном городке. Не могла сидеть сложа руки. В бабушку свою пошла, в Анну Петровну Седых.

Из воспоминаний Ольги Анатольевны Фокиной

Мне было три года, когда родители уехали на Дальний Восток, а я осталась с бабушкой в Свердловске. Жили в коммунальной квартире на пять семей. Бабушка работала бригадиром на стройке, и к каждому празднику ее награждали почетной грамотой. Я очень гордилась ими, а бабушка посмеивалась:

— Приедут твои героические родители, забудешь ты про мои трудовые подвиги! 

В конце мая 1941 года я окончила первый класс на одни пятерки. По этому случаю бабушка испекла яблочный пирог и позвала в гости моих подружек. Второй пирог она пообещала испечь 22 июня. В тот день должны были приехать родители. В последнем письме мама написала, что после отпуска они заберут меня с собой. «Ребенок должен жить с родителями», — такую приписку сделал папа. Прочитав письмо, бабушка проворчала: 

— Так я вам и отдала дите! Сами-то в бараке живут! Шальные головы, ох и шальные! 

Поезд должен был прийти в шесть часов вечера. Утром бабушка отправила меня за молоком. Каждое воскресенье к нашему дому подъезжала телега с большими бидонами, и молочница тетя Нюша продавала молоко всем желающим. Они всегда находились, как и в то воскресенье. Только тетя Нюша почему-то опаздывала. Слышу, как женщины в очереди говорят: «Какой ужас! Что же теперь будет?». Кто-то заплакал. Где-то в сознании промелькнуло — что-то случилось. Я развернулась и понеслась домой. Бабушка месила тесто для пирога, а по ее лицу бежали слезы и капали прямо в миску. 

— Бабушка, что случилось? 

— Война, деточка. 

— Какая война? Сегодня мама с папой приезжают! 

Поезд из Хабаровска пришел вовремя. Поцелуи и объятия — все это было. Но радость встречи таяла, как только с чьих-то губ срывалось слово «война». Мама с папой привезли подарки: новые платья мне и бабушке, платок для бабушки, пальтишко в клеточку для меня. А какую картину написал папа! Он и раньше привозил нам свои картины, но последняя была самой красивой. Река с высокими берегами, а над ней зеленый утес с белым домиком. 

Проснувшись утром, я не увидела ни мамы, ни папы. Они вернулись вечером. Бабушка заплакала, а папа схватил меня, подбросил к потолку и сказал: 

— Это, Оленька, чтобы ты не забывала, какой у тебя сильный папа! 

Он поставил меня на пол, и я увидела его глаза. Я почти не знала своих родителей и помнила их веселыми и озорными. А тут суровое лицо и незнакомые глаза. Я испугалась. Почувствовав мой страх, папа погладил меня по косичкам и виновато сказал:

— Война, доченька. Что тут поделаешь? 

Когда в кино показывают, как провожают на фронт, я всегда плачу. В кино — слезы, объятия, прыжки в поезд на ходу. У нас ничего такого не было. Было уже темно, когда папа забросил рюкзак за спину, обнял по очереди бабушку, меня, маму и пошел к двери. Оглянулся и сказал: 

— Все будет хорошо. Я вернусь! 

Ушел, а мама побежала за ним. Я стояла у окна и смотрела, как папа уходит в темноту. Потом увидела маму. Она стояла как неживая и в свете фонарей казалась мне феей из сказки. В ту ночь свет в комнате не выключали. Когда бы я ни проснулась, мама с бабушкой сидели, обнявшись, на диване и о чем-то тихо разговаривали. Помню, как мама целовала меня и шептала что-то ласковое. Помню ее тонкие нежные руки и то, как она расплетала мои косички. Все это помню, а как мама уходила, вспомнить не получается. 

 Утром 24 июня мама уехала в школу снайперов. Думаю, что она сама туда попросилась, потому что хорошо стреляла из винтовки. Когда мы с родителями гуляли в парке, мама заходила в тир и никогда не выходила оттуда с пустыми руками. Я хранила все игрушки, которые она выигрывала, а бабушка — грамоты за ее победы в соревнованиях по стрельбе. 

Первое письмо от мамы пришло в октябре 1941 года. 

— У меня все хорошо. Скоро уеду на фронт. Тогда пришлю номер своей полевой почты. Как вы, мои ненаглядные? Оленька, слушайся бабушку и хорошо учись в школе. Скоро победим, тогда будем жить все вместе. А еще у тебя обязательно будет сестричка или братик. Я тебе это обещаю. Мы с папой будем писать вам. Ждите писем и верьте, что мы обязательно вернемся! 

Как же трудно было ждать писем с фронта! Бабушка говорила, что если нет похоронки, мама и папа живы. Они обязательно напишут. В ответ я радостно кивала и спешила сообщить новости. Их у меня всегда было много. 

Прошло два года, а мы так и не получили первого письма от папы, второго — от мамы. Бабушка стала тоненькой, как девочка. У нее появились седые волосы и сеточка морщинок возле глаз. Она приходила с работы голодная и синяя, а я встречала ее за столом, накрытым скатертью. Бабушка говорила, что война — не повод для нарушения правил этикета. Тарелка должна стоять на салфеточке хотя бы для того, чтобы радовать глаз. 

Я была за хозяйку. Научилась включать керосинку и варить пшенную кашу без масла и соли. Я заваривала чай из сушеных ягод или моркови. Иногда на бабушкин паек давали хлеб, и я обязательно оставляла два кусочка для Вани и Пети. Они со своей мамой жили через стенку от нас. Тетя Женя была подругой моей мамы. Они были как родными. Тетя Женя работала в госпитале, и заботы о мальчиках я взяла на себя. Утром отводила их в садик, вечером забирала. Дети были до того слабенькими, что я боялась, как бы кто-то из них не упал насовсем. 

Стало легче зимой 1943 года. Тогда бабушкину бригаду отправили на лесоповал, и оттуда она привезла целый рюкзак мерзлой картошки. Я научилась варить суп из двух картошин, морковного хвостика и трех капель конопляного масла. Его хватало на всех, но только на один день. Худо-бедно, но мы с бабушкой и тетей Женей справлялись. 

Писем так и не было. Летом 1944 года к нам пришел представитель из какого-то комитета. В квартире никого из взрослых не было. Мужчина вошел в нашу комнату, сел на стул и спросил: 

— Твои родители на фронте? 

— Да. 

— Это хорошо. А ты знаешь, что каждая советская семья должна помочь фонду обороны, а дети должны помогать родителям? 

— Мы помогаем. Бабушкина бригада отправляет посылки на фронт, а мы с подружками пишем письма нашим бойцам. Их тоже вкладывают в посылки. 

Уполномоченный строго посмотрел на меня и сказал: 

— Посылки и письма — это хорошо, но нужны еще деньги. В вашей комнате много картин — их можно продать. 

— Мы не покупали эти картины. Их писал маслом мой папа.

— Поверь мне, что найдутся люди, которые их купят. Ведь ты хочешь, чтобы скорее закончилась война! Эти деньги помогут нашей победе, и твои родители скорее вернутся домой. 

Сейчас я назвала бы его уродом и выгнала из комнаты. Но тогда я заплакала и вдруг вспомнила про денежные облигации. Иногда мы с бабушкой приходили на вокзал встречать поезд из Хабаровска. Нам передавали посылки от моих родителей с орехами, сушеными грибами и ягодами. Там всегда лежала какая-нибудь игрушка для меня и тонкая пачка бумаг. Дома бабушка их рассматривала и вздыхала: 

— Опять облигации прислали! И как им не надоест? Ладно, внученька, будем считать это твоим приданым. Самой богатой невестой в городе будешь! 

Нашла я это приданое и отдала представителю. Вечером рассказала обо всем бабушке, она поцеловала меня и сказала: 

— Какая же ты у меня умница! Даже если мы умирать будем, ни за что эти картины не продадим! Это — память о твоем папе. 

— Бабушка, что ты говоришь? Какая память? Папа вернется. 

— Конечно, вернется. И Лизонька, дочка моя и твоя мама, вернется. 

Ночью я слышала, как бабушка плакала, но ни словом об этом не обмолвилась. Осенью ее положили в больницу. Бабушку увезли со стройки, и теперь я жила в трех местах: дом, школа, больница. Училась я в пятом классе и была круглой отличницей. Хотела, чтобы мама и папа, когда вернутся с войны, гордились. Я так ждала конца войны! Это была такая же желанная мечта, как мечта получить письмо от мамы или папы. Ни одного письмо за всю войну, кроме единственного от мамы. 

Когда бабушка была в больнице, сразу после школы я бежала к ней. В тот день я пришла немного раньше, чем обычно, и услышала в бабушкиной палате крик. Прислушалась и узнала голос маминой одноклассницы тети Нины. Я знала о том, что они с мужем ушли на фронт, а через год тетя Нина вернулась без ноги. Однажды я слышала, как бабушка рассказывала тете Жене, что Нине сделали протез, но она спивается. И вот теперь та самая Нина кричит в палате у бабушки. Я хотела зайти туда и вдруг услышала бабушкин голос: 

— Ишь, какая! Не тебе за других решать! Николай любит тебя, а если и бросит, то только по причине твоей дурости, а не из-за того, что ты без ноги осталась. Ты не на танцах ее потеряла — на войне. Да если бы Лизонька живой осталась, пусть без ноги, да хоть и без двух, но только живой… Только не вернется она. А ты уходи! Видеть тебя не могу! 

— Тетя Аня, так Лиза погибла? 

— Еще в 41-м похоронки получила. Сначала на Лизоньку. Через месяц — на Толю. Олюшке я ничего не говорила. Все тянула, а теперь и вовсе страшно сказать. Такой груз девчушке достался! Который год все хозяйство на себе везет, учится на одни пятерки, в доме чистота, как в церкви. Дети Женины тоже на Олюшке. Как подумаю, что ей пережить придется, когда узнает о смерти родителей, начинаю за жизнь цепляться, как ненормальная. Потому и в больницу согласилась лечь. Мне надо на ноги встать и как можно дальше оттянуть от Олюшки момент страшного известия. 

По стенке я сползла вниз, села на пол и потом каким-то чудом добралась до кладовки с ведрами и мешками. Я даже сумела закрыть дверь и только потом затряслась в беззвучном плаче. Я зажимала рот кулаком, билась лбом о стену, но выплакала все свои накопившиеся за войну слезы. Точно знала, что другого места и времени уже не будет. 

В День Победы мы с бабушкой вышли на улицу. С нами здоровались совсем незнакомые люди. Как же хорошо было вокруг! У всех людей если не на губах, то в сердце, во всем существе жило прекрасное и одинаково радостное для всех слово — мир! Тогда не было слова дороже, чем это, потому что все знали: мир — это жизнь. ●

 

 

Однажды Федор Достоевский задал вопрос: «Найдется ли оправдание миру, нашему счастью и даже вечной гармонии, если во имя этого, для прочности фундамента, будет пролита хотя бы одна слезинка невинного ребенка?». И тут же сам себе ответил: «Слезинка эта не оправдает ни один прогресс, ни одну революцию. Ни одну войну. Она всегда перевесит». 

Писатель говорил всего лишь об одной слезинке. Во время Великой Отечественной войны пролился океан детских слез.

 

 

 

 

0
0
Ваша оценка: Нет


Отправить комментарий

ВОЙТИ С ПОМОЩЬЮ
Ваше имя
Содержание этого поля является приватным и не предназначено к показу.
Комментарий
By submitting this form, you accept the Mollom privacy policy.

Комментарии

No image

Татьяна Георгиевна Бурмистрова

02.09.2015 - 01:51

Под впечатлением... Поплакала

Под впечатлением... Поплакала даже.... Нет слов.... Замечательно написано.

No image

Анна Алексеева

02.09.2015 - 16:05

За душу трогают рассказы о

За душу трогают рассказы о пережитом детьми в годы Великой Отечественной Войне.Написаны очень сердечно.Не дай Бог повторения этого горя.Анна

No image

ГостьАнна Алексеева

02.09.2015 - 16:09

Хорошо написаны рассказы.За

Хорошо написаны рассказы.За душу берут.Анна

No image

NN

02.09.2015 - 23:37

Спасибо!!! Будто три фильма

Спасибо!!! Будто три фильма просмотрела, так всё живо!

No image

Е.А.

03.09.2015 - 08:48

Рассказы, тронувшие душу...

Рассказы, тронувшие душу... великая мудрость жизни - жить не на смерть врагу, а на радость другу...

No image

ОльгаК

03.09.2015 - 19:58

Очень тяжело читать... Что

Очень тяжело читать... Что пришлось пережить малым деткам... Читаешь и, как будто все это видишь.

No image

ОльгаК

03.09.2015 - 20:04

Написана так, аж за душу

Написана так, аж за душу хватает...