СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ. ПИСАТЕЛИ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА О ВОЙНЕ

Текст: 
Анастасия Магнус

СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ. ПИСАТЕЛИ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА О ВОЙНЕ 

Тысячи участников Великой Отечественной в мирные годы не находили в себе сил вспоминать о былом, не доставали опаленных воспоминаний, таили пережитое внутри. Их дети и внуки так ничего и не услышали о войне от отцов и дедов, матерей и бабушек. Но были люди, считавшие, что даже о самом тяжелом прошлом необходимо помнить, несмотря на боль. Те, о ком знаменитый английский писатель Джон Р.Р. Толкин говорил: «Обожженная рука расскажет о пламени убедительнее всего». Те «обожженные» люди верили, что оставлены в живых для того, чтобы исполнить свой долг — сохранить память о павших и об ужасах войны. Верили, что эта память убережет мир от новых войн, не одобрили бы слоган «Можем повторить!», потому что повторить они не хотели бы ни за что. Эти люди создали настоящие памятники событиям тех лет. Не из бронзы или мрамора, а из слов. Горьких и светлых слов. Сегодня мы вспомним их — фронтовиков, ставших писателями. Правда, только троих, за один раз больше не получится. Но зато каких!

 

НИКОЛАЙ ДМИТРИЕВИЧ НАВОЛОЧКИН

     Вероятность того, что на войне с молоденьким парнем ничего непоправимого не произойдет, равнялась трем процентам. Ведь из сотни юных солдат живыми домой возвращались только трое. Вчерашний школьник Коля Наволочкин не мог знать, окажется он среди 3% или среди 97%. И он, конечно, не догадывался тогда, что судьба его будет хранить и щедро отмерит 90 лет жизни. 

     Простым смертным, в отличие от придуманных супергероев, требуется отчаянное самопожертвование, чтобы рисковать жизнью в военной мясорубке. Тот, чье имя сейчас знакомо каждому хоть сколько-нибудь читающему дальневосточнику, не рисковал, должно быть, только на курсах радистов. А после пасть смертью храбрых мог сотни раз — из-за ранений, в боях за Белоруссию, во время сложнейших форсирований рек, в сражениях на Курской дуге или хотя бы в тот раз — в маленьком селе Кочетовка под Курском. Там, сидя в пустом доме, радист Наволочкин поддерживал связь со штабом, когда рядом внезапно взревели вражеские танки. Николай поскорее отправил координаты, чтобы наши уничтожили противника, не успев даже толком понять, что таким образом вызывает огонь на себя. Но из той переделки ему тоже суждено было выбраться невредимым, он даже успел подбить один из немецких танков и заслужить орден. 

    Однажды Николай Дмитриевич решит рассказать эту и несколько других фронтовых историй — так появятся его книги «Шли радисты» и «Жди ракету». 

«…Я не выдумывал героев. Зачем было выдумывать, когда со мной рядом шли на запад и Ленька, и Вася Бахарев, и Катюша, и Дора. 

…Ах, ребята, ребята! Какими обыкновенными казались вы в то далекое время и какими необыкновенными видитесь теперь, когда от нашей юности отделили нас годы. 

…Даже показалось на минуту, что полк всё идет и идет мимо курских деревень, мимо древнего города Новгорода-Северского, через полесские и беловежские топи… И еще показалось, что можно сейчас же, ведь солдатская книжка сохранилась, сесть в переполненную теплушку и догнать полк где-нибудь у Сожа, Днепра или Буга. Догнать и вновь встретить ребят и девушек нашего радиовзвода, опять увидеть их такими, какими они хорошо запомнились по 1943 и 1944 годам. Но дороги не повторяются, и фронтовую юность нашу не вернуть…»

После войны Николай Наволочкин поступил в Хабаровский педагогический институт на исторический факультет, но преподавателя истории в обычном понимании из него не вышло. Он работал в Дальневосточном книжном издательстве, был главным редактором журнала «Дальний Восток». А учителем он стал в более широком смысле: объясняя в своих книгах легко и без нотаций, часто с юмором, важные для каждого понятия. Детских книг Николай Дмитриевич написал немало, и ему очень нравилось, когда его называли именно детским писателем. 

Но везде у него — в сказках и стихах, в исторической и военной прозе, для юных читателей и для всех остальных — одно заметно отчетливо: любовь к родным краям. Неслучайно почти во всех его произведениях действие происходит на Дальнем Востоке — земле обширной и богатой. Кстати, Николай Наволочкин говорил, что главное богатство Дальнего Востока не природные ресурсы, восхитительные пейзажи или огромная территория, а люди, живущие здесь. Хотелось бы добавить: и такие, как он.

 

ИВАН ПАРФЕНОВИЧ БОТВИННИК

В начале 30-х годов прошлого века волнами, влекущими на Дальний Восток переселенцев, принесло мужиков с Брянщины. Кто бросил скудную землю, кто бежал от колхозной неволи, кто просто искал лучшей доли. И пустили брянчане здесь корни, хотя осваивать новые места было совсем не легко. А детям их тяжелее всего приходилось в школе: одни отстали от программы, другие вовсе не учились, и у всех были проблемы с русским языком — в их краях диалект особый, отличий от литературной нормы в нем не счесть. И кто бы мог подумать, что среди тех ребят окажется тот, кто выберет литературное поприще и будет признан в свое время одним из самых талантливых писателей Дальнего Востока. Ваня Ботвинник учился старательно и добился таких серьезных успехов, что продолжать учебу отправился в Москву. Сначала поступил в историко-архивный институт, потом перевелся во ВГИК на сценарный факультет и, довольный, приехал на каникулы в Хабаровск… Но тут пришла весть о начале войны, и вместо ВГИКа Ботвинника ждали пехотное училище и фронт.

Увиденное и пережитое в дни войны вылилось потом на страницы написанных им книг. А иначе и быть не могло. Повесть «Парни ехали на войну» не только о военных буднях. Она еще и о внутреннем мире последнего предвоенного поколения; о том, как вчерашние мальчишки внезапно сталкиваются с жестокостью и непостижимой двойственностью этого мира. Солдатская доля — невыносимая, кровавая, страшная и в то же время необходимая, благородная, героическая. Или вот немец, враг, несущий смерть. А есть и другой немец — советский парень Иван-Иоганн, для которого Германия — страна предков, родина великих Гейне и Канта. Но она же теперь средоточие нацизма во главе с кипящим ненавистью Гитлером. Даже весна 1945-го — время надежд, предвестник мирной жизни — кому-то приносит гибель. Вернувшись после войны в Хабаровск, Иван Ботвинник поступил в пединститут на литературный факультет и женился на той, которая обещала его дождаться и дождалась. Нина Брук была дочерью основателя Биробиджана, известного ученого Бориса Брука. Но породниться с таким человеком в то время было не столько почетно, сколько опасно — Брук тогда ходил чуть не во врагах народа изза неосторожных высказываний о колхозах.

 

А с женой Ивану Парфеновичу повезло — она очень старалась, чтобы в доме было всё хорошо, пока муж занимался творчеством. Ботвинник, конечно, работал — на радио, телевидении, в газетах, он много ездил по краю, и в его книгах немало уделено внимания землякам и дальневосточной природе. И стало очевидно, что ему надо писать, и писать не урывками. С такой супругой, как у него, это было возможно — она взяла на себя все насущные заботы. И вот постепенно начали выходить в свет рассказы и повести Ивана Ботвинника, его приняли в Союз писателей. Но с самой известной его книгой получилась странная история. Роман «Скиф», где события происходят в I веке до н.э. на землях древнего государства Понт на берегу Черного моря, понравился многим читателям. И даже некоторые критики оценили тщательный подход автора, внимательную работу в архивах и тот факт, что Ботвинник потратил на роман почти 10 лет. Но разгромных рецензий было больше — кто-то маниакально бдительный разглядел в книге политическую подоплеку: то ли критику власти, изображенной в виде жестокого понтийского правителя Митридата, то ли намек на Афганскую войну... Бред, конечно. Но бред этот изрядно попортил писателю нервы, карьеру и жизнь. Теперь же Иван Парфенович, со дня рождения которого в этом году исполнилось 100 лет, почти забыт, и забыт незаслуженно. А ведь по его книгам можно снять отличные фильмы, недаром его когда-то тянуло во ВГИК.

ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ КЛИПЕЛЬ

Для этого уроженца поселка в ста километрах от Хабаровска, что раньше называли Ин, а потом нарекли Смидович, война продлилась не четыре года, а почти семь лет. Вскоре после того, как Володька Клипель, мечтавший стать художником, поступил в Свердловское художественное училище, его призвали в армию, и он оказался в гуще сражений: сначала советско-финского военного конфликта, потом на фронтах Великой Отечественной, а в финале Второй мировой — в Маньчжурии. Гвардеец Клипель — под два метра ростом, косая сажень в плечах, грудь в орденах — был человеком чувствительным к красоте, и даже после ранений и контузий, среди грязи и смерти его сердце не загрубело. Красота природы неизменно завораживала его, он замечал готовые сюжеты для картин и горько сожалел, что нет ни красок, ни бумаги. Голубоглазую Марию Бойко не заметить он тоже не мог. Только не смел поверить, что такая красавица (да еще и единственная во всей Красной армии женщина — командир разведвзвода) обратит на него внимание. Но зря робел, история новой семьи началась как раз тогда, когда история той войны почти закончилась.

Правда, в бытовом плане их будни долго еще были тяжелым испытанием. А ночи, когда во снах война возвращалась, оказались еще тяжелее. Клипелю постоянно снились бои, бомбежки, товарищи — живые и погибшие. Он хотел было выплеснуть пережитое на холст, но специфика батальных сцен особая, и он боялся, что его навыков не хватит на такой жанр. И тогда все чаще стала приходить мысль написать о войне не красками, а словами. «…Надо быть бессмертным, чтобы уцелеть в таком огне. Ни одна ракета ясной звездочкой не поднялась оттуда. Значит, им уже не надо ни огня, ни подкреплений...

Когда осела земля и стал редеть дым, обрисовались опасливо приближающиеся к высоте вражеские солдаты. Кожевников опустил бинокль и стал протирать окуляры. Зубы стиснуты так, будто на плечи навалили ему непосильный груз. — Кажется, всё... — Ну нет! – запальчиво крикнул Черняков. — Еще не всё! Он схватил телефонную трубку: — Генерала! Лихорадочно блестевшие глаза говорили: он принял какое-то отчаянное решение. — Только один залп! Один залп по окопам — и высота будет за нами, — просил он. — Минутку, — ответил Дыбачевский, и через несколько долгих-предолгих минут, нужных ему для разговора со своими офицерами, последовала резкая команда: — Готовьсь! Кто-то невидимый протяжными рывками разматывал чудовищно большие катушки. Небо зашумело и зашелестело над головами, будто тысячи незримых птиц неслись над землей, и от взмахов их бесчисленных крыльев свистел и стонал воздух. Над задымленной притихшей высотой, где только что мелькали темные каски вражеских солдат, стали лопаться черные клубы дыма, вывертывая наизнанку пышущую огнем и искрами сердцевину. Землю тяжело встряхнуло, и воздух раскололся от страшного грохота… Черняков приник головой к холодной стенке окопа и зажмурил глаза. Уцелел ли кто? Нет, на это не осталось никаких надежд. На лице отразилась гримаса мучительно острой боли, и он стиснул пальцами виски…» Роман «Медвежий вал» о разгроме фашистов на Витебском направлении Владимир Иванович посвятил самому дорогому человеку — жене, другу, надежному помощнику, которая к тому же в тех страшных боях участвовала. Говорят, первым читателем той книги, не считая жены, стал сам маршал Родион Малиновский, командующий Дальневосточным  округом, который, закрыв роман, решительно сказал: «Надо публиковать!» Но публикации не удавалось добиться еще семь лет. А потом понемногу пошло: Клипель написал еще несколько книг о войне. Его превосходная память насытила их страницы правдивыми деталями, передала атмосферу, которую невозможно придумать. К тому же для пущей точности, географической и хронологической, он всерьез занимался исследовательской работой. А еще были в жизни Владимира Ивановича многие десятки дальних экспедиций по нашему краю, тысячи пройденных километров. И всё увиденное он запечатлел на бумаге — и в виде книг, и в виде картин — этюдник Клипель брал с собой неизменно. И до последних своих дней, а прожил он 94 года, несмотря на стремительно ухудшающееся здоровье, не оставлял работы, в которую вкладывал весь пыл сердца, не способного огрубеть.

0
0
Ваша оценка: Нет